Москва — третий рим

В XIII в. под ударами монгольских войск пала Киевская держава, чему предшествовало все большее обособление отдельных ее частей. Нашествие свирепых, спаянных железной дисциплиной кочевников было воспринято европейцами как апокалиптическое событие вселенского масштаба, о котором пророчило «Откровение Мефодия Патарского» и другие эсхатологические произведения. Европа в силу своего выгодного геополитического положения устояла, а Русь была разгромлена и подчинена. Западные ее земли вместе с Киевом, Черниговом, Смоленском попали под власть Великого княжества Литовского, а после его унии с Польшей вошли на несколько веков в состав Речи Посполитой, став ближе к католическому миру и подвергшись полонизации.

На северо-востоке Руси в условиях тяжелейшего противостояния с завоевателями начинает формироваться новое древнерусское государство с центром в Москве. Этому окраинному городку, основанному киевским князем Юрием Долгоруким и расположенному на землях Владимиро-Суздальского княжества, предстояло драматичное восхождение от малого града до одной из мировых столиц. Много раз он горел, разорялся, гибли тысячи его жителей, но каждый раз упорно восстанавливался и креп под сенью своего небесного покровителя св. Георгия, поражающего дракона. Образ Георгия не просто герб Москвы, но выраженный пластическими средствами концептуальный образ, соединивший древнейший хтонический миф, христианское самопожертвование, воинскую честь, противостояние добра и зла, торжество справедливости. Этот образ — всадник, поражающий дракона, — концентрированно выразил суть многовековой борьбы за становление российской государственности, что отразилось во множестве творений отечественной культуры, в том числе в великолепном бело-золотом Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца, посвященном воинской славе россиян.

Но временам подъема России предшествовали времена смирения, уничижения, накопления сил для борьбы. О тяжких испытаниях в годину монгольского разорения свидетельствуют «Слово о погибели Русской земли», где рисуется эпический облик процветавшей некогда страны, и «Сказание о граде Китеже», погрузившемся на дно озера, невидимом людям злым и открывающемся перед теми, кто “никакова помысла имети лукава, и развращенна, и мятущего ума”. Светлая мечта о “земном рае”, манящий идеал социальной утопии, стремление найти построенное на справедливости Беловодье станут одной из духовных грез отечественного самосознания, взыскующего созидания царства Божиего на земле, принесшей так много испытаний и все же неистребимой вплоть до нашего времени [8, с. 95-97].

Древнерусский панэтизм

Живой свидетель тех потрясений епископ Серапион Владимирский (ум. 1275) сравнивает нашествие иноплеменных с разрушительным землетрясением. “Ныне землею трясеть и колеблеть, безаконья грехи многия от земли отрясти хощеть, яко лествие от древа”. Подобно летописцам, он с болью и смирением признает, что обрушившееся испытание есть меч карающий в деснице Божией за умножившиеся грехи, небратолюбие, вражду, усобицы Русской земли. Однако Бог как Отец любящий посылает наказание не для уничтожения, но для вразумления людей, их покаяния и исправления. Серапион призывает не унывать, быть морально стойкими и “крепкодушными”. Подобная нравственно акцентированная трактовка исторического процесса отражает особое видение бытия в духе “онтологизации морального воззрения на мир” (О.Г. Дробницкий).

Действенным средством нравственного воздействия и воспитания служила агиографическая литература. «Житие Михаила Черниговского», мученически погибшего в ставке Батыя вместе с боярином Феодором за веру христианскую; «Житие Михаила Тверского», также убитого в Орде и причисленного к лику святых; «Повесть о житии Александра Невского», где соединены черты воинской повести и благочестивого жития принявшего перед смертью схиму и канонизированного впоследствии одного из самых любимых народом устроителей и защитников земли Русской. Именно он произнес в Софийском соборе Новгорода перед походом против высадившихся на берегах Невы шведов пламенные слова “Не в силе Бог, но в правде”,(Ставшие знаменем борьбы в те тяжелые времена, когда Русь была стиснута между Западом и Востоком, когда решался вопрос о ее существовании.

Его имя Александр (в переводе с греческого “защитник людей”) ассоциировалось с именем и подвигами Александра Македонского, известными в древнерусской среде по многим памятникам, в том числе по переведенной с греческого «Александрии». Данный источник, существующий в пяти редакциях, весьма интересен и вместе с тем мало изучен в философском отношении. Из него русский читатель получал сведения о связи философии и политики на примере отношений Аристотеля и Александра; здесь же повествуется о “рахманах”, индийских нагомудрецах и аскетах, их споре с завоевателем мира, своеобразных установках древнеиндийской мудрости о суетности внешнего активизма, о крахе неправедно достигаемого, о слиянии с природой и стремлении к бесконечному духовному универсуму.

Так в сознание русских людей входили некоторые понятия и образы восточной философии задолго до Нового времени. Кроме цикла памятников, связанных с Александром Македонским, этому способствовали сочинения «О рахманах», «Хождение Зосимы к рахманам», «Повесть о Варлааме и Иоасафе», «Стефанит и Ихнилат», «Повесть об Акире Премудром» и ряд других источников (В.К. Шохин). Следует, однако, заметить, что нехристианские тексты подвергались христианской адаптации, в них вносились коррелирующие их в православном духе акценты и нюансы. Александр приобретал черты протохристианского героя, исповедующего единобожие и общающегося с пророком Иеремией, глава рахманов Дидим назывался “игумен”, а его единомышленники — “братия”. [24, т. 2, с. 78-92]. Впрочем, подобная корреляция прошлого и его деятелей, устойчиво вошедших в мировое культурное наследие, присуще не только средневековью. Она присутствует всегда и повсеместно, ибо в минувшем актуализуется то, что отвечает чаяниям и злобе сегодняшнего дня.

Эволюция отечественного самосознания

Если отечественное самосознание домонгольского периода отличал исторический оптимизм, восторг неофитов, осознание близости с Византией и европейскими странами, надежды на грядущее процветание, то после разгрома Руси и начала длительной изнурительной борьбы за выживание против “злогорького ига” внедряются идеи о трагическом пути Отечества, об особом историческом жребии, об изоляционизме и периферийном положении Руси, о возросшем восточном факторе и ставшей отныне важнейшей экзистенциальной проблеме бытия между Европой и Азией с выбором оптимальной собственной позиции в евразийском контексте.

Натиск с Востока имел не только негативные последствия. В борьбе с империей Чингизидов, Золотой Ордой и оставшимися от нее ханствами, Русь не только закалилась и создала более мощную военно-политическую организацию, но и восприняла многие достижения вовлеченных в орбиту монгольского завоевания народов. Она открыла для себя огромное пространство вплоть до Тихого океана и, освоив его, превратилась из небольшого княжества на окраине Европы в самое обширное государство планеты со сложным этно-культурно-конфессиональным составом.

Вместе с тем, процесс превращения страны в мировую державу происходил с возрастанием централизаторских тенденций и постепенным превращением в империю, что нашло свое отражение в создании ведущей концепции государственного самосознания — теории “Москвы — Третьего Рима”. Став сильнейшим государством на востоке Европы и севере Азии, Россия включила в свой состав и сферу влияния где мягким, где жестким, где добровольным, где насильственным путем множество самых разнообразных народов, что предполагало не только единство, но и будущее противостояние, центробежные и разрушительные внутренние процессы, как это было со всеми империями, переживавшими подъем, расцвет и упадок.

В 1380 г. произошла знаменитая Куликовская битва, которой посвящен цикл памятников литературы, живописи, архитектуры. Битва всколыхнула народное самосознание, внушила надежду на возрождение Руси. В «Задонщине» и «Сказании о Мамаевом побоище» решительное сражение рассматривается с христианско-космической точки зрения как вселенское противостояние двух миров, двух идеалов, двух тенденций мировой истории. Поле битвы прогибается под тяжестью огромных масс людей, природа соучаствует в подготовке и ходе сражения, праведники с небес ободряют и покровительствуют христовым воинам, поединок вражеского богатыря, страшного, как Голиаф, с иноками Пересветом и Ослябей символизирует напряженность столкновения непримиримых сил. Эта битва рассматривалась как кульминация в многовековой борьбе Руси с “полем”, с разрушительными волнами воинственных кочевников, выплескивавшимися из недр Азии. Характерны описки авторов и переписчиков рукописей, когда они называли вражеских воинов по давней привычке “печенегами” или “половцами” [3, т. 4, с. 96-111].

Главный персонаж битвы Дмитрий Донской сравнивается с Ярославом Мудрым и Александром Невским, причем киевский князь называется древним, а московский — новым. Так, с одной стороны, подчеркивается преемственность с домонгольской Русью; с другой же — осознается, что становление Московской Руси есть качественно новый этап развития Отечества. По меткому выражению Л.Н. Гумилева, на поле Куликово пошли москвичи, суздальцы, владимирцы, ярославцы, костромичи, а после рати возвратились русские, осознавшие свое единство.

Но потребовалось еще сто лет, когда после “стояния на Угре” в 1480 г. Русь, превращающаяся в Россию, сбросила ненавистное иго. К этому событию приурочен интересный памятник древнерусской публицистики «Послание владычное на Угру» архиепископа Вассиана, в котором просвещенный пастырь, поднимая ратный дух Ивана III, напоминает о великих предках, ссылается на эпизоды из мировой истории и обращается к авторитету античных мыслителей, избирая в качестве примера Демокрита: „Слыши, что глаголит Димокрит, философом первый: Князю подобает имети ум ко всем временным, а на супостаты крепость, и мужество, и храбрость, а к своей дружине любовь и привет сладок”.

Подобное знакомство с подлинными памятниками древнерусской письменности может поставить в тупик стереотипно мыслящих исследователей, некритически следующих тенденциозной концепции о линиях Платона и Демокрита, ибо здесь последний характеризуется уважительно как знатнейший из философов. С его именем, кстати, связывалось на Руси понятие демократии. Как писалось в Азбуковниках: „Во еллинех древле философ некий Димократ именуем. Толкует же ся Димократ — народоначальник, или староста. Димократия — народовладение” (Рук. XVII в. //РГБ. Ф. 299, № 1, л. 115 об).

Но политическое развитие России не шло по пути демократии, хотя были и вечевые собрания, и поместные соборы, и другие ограничения центральной власти. Главной тенденцией стало нарастание автократии, приведшее затем к созданию имперских институтов и советского тоталитаризма. В этом плане полезно проследить становление доктрины “Москва — Третий Рим” как ведущей концепции, легшей в основу государственного самосознания.

Она исподволь вызревала по мере усиления Руси и ослабления Византии, “Второго Рима”. После падения “империи ромеев” в 1453 г., а также случившегося ранее покорения турками болгар и сербов и подчинения населения Украины и Белоруссии власти Речи Посполитой, Российское государство осталось единственным независимым православным царством, призванным защищать не только себя, но и своих единоверцев в покоренных мусульманами и католиками странах. Отсюда проистекает мессианское содержание рассматриваемой доктрины.

Смысл протоимперской доктрины

К ее созданию причастны многие идеологи, основным же считают старца Филофея, монаха Елеазарова монастыря из-под Пскова, который в ряде посланий великому князю Василию III, Ивану Грозному и другим адресатам изложил основные ее принципы: падение “первого Рима” от язычников и “второго Рима” от мусульман за прегрешения против веры; наступление эпохи “Третьего Рима”, после которого “четвертому” не быть; ответственность России за весь православный мир; борьба за чистоту веры, укрепление властей духовной и светской в их взаимной “симфонии” как тесного сотрудничества при разделении функций [8, с. 162-166].

В историческом контексте того времени концепция “Москва — Третий Рим” была не русской выдумкой, но всего лишь одной из версий общеевропейской теории “Roma aeterna” (Рима вечного), распространенной во многих христианских странах. Достаточно вспомнить о Священной Римской империи Габсбургов или именование польской средневековой столицы Кракова “Третьим Римом”. Отечественная версия не столько носила гегемонистский характер, сколько была реакцией на вселенские притязания папского престола, правителей крупнейших государств Европы и средством самоутверждения весьма далекого от всемогущества Московского царства.

Дальнейшее развитие эта концепция получила в «Сказании о князьях Владимирских», где обосновывалось происхождение правящей династии Рюриковичей от римского императора Августа, а титула “царь” — от “цезарь”, передача регалий византийских императоров шапки Мономаха, барм, скипетра и державы — российским правителям. В «Повести о белом клобуке» рассказывается легенда о священническом уборе (подобие которого станет носить глава русской церкви), врученном первым христианским императором Константином римскому папе Сильвестру, который отдал его после разделения церквей константинопольскому патриарху, а тот по ангельскому внушению отослал на Русь в Новгород [25, т. 9, с. 178-219]. «Степенная книга царского родословия», составленная по указанию митрополита Макария, включает перечень правителей Руси от св. Владимира до Ивана IV, первым официально венчавшимся на царство и, стало быть, законно носившим титул “царь”.

По воле самодержца был создан грандиозный «Лицевой летописный свод» из десяти томов с тысячами миниатюр, где последовательно проводилась идея о провиденциализме мировой истории, о России как наследнице великих монархий и оплоте православия, центром которого стала Москва. Важными централизаторскими мероприятиями были: создание «Великих Миней Четиих» митрополита Макария, содержавших чтения на каждый день года, где, помимо житийной и благочестивой литературы, содержалось немало текстов богословско-философского характера, принадлежавших Иоанну Дамаскину, Дионисию Ареопагиту, Юстину Философу, Иоанну Экзарху Болгарскому и другим почитаемым авторитетам; решения Стоглавого собора 1551 г. об унификации богослужебной практики; начало книгопечатания, положенное в России Иваном Федоровым; регламентация частной жизни по «Домострою» в “научение и наказание всякому христианину”.

В «Переписке Ивана Грозного и Андрея Курбского» самодержец отстаивал идею абсолютистской без ограничений монархии; его оппонент, бежавший в Литву, выступал за просвещенную монархию европейского типа с соблюдением законности и прав родовой знати [3, 7, с. 16-107]. Принципиальный спор двух точек зрения на развитие российской государственности закончился в пользу первой, однако ничем не сдерживаемая тирания Ивана Грозного привела впоследствии к его личной трагедии, к устранению династии Рюриковичей и тяжелейшему политическому кризису эпохи Смутного времени [1, вып. 2, ч. 1, с. 375].

Что касается опального князя, то он должен войти в историю отечественной философии как энтузиаст изучения наследия Иоанна Дамаскина, как автор «Сказа о логике», «Толкования на дщицу кафегорий», «Сказания о древе Порфирия» и переработки «Trivii Erotemata» под названием «От другие диалектики Иоанна Спанинбергера о силогизме вытолкована», которое стало первой печатной русской книгой по логике, изданной в Вильно в 1586 г. (Н.К. Гаврюшин).

Для глубокого понимания древнерусской мысли, кроме письменных источников, важно привлечение всего комплекса памятников культуры. Так, концепция “Москва — Третий Рим” воплощена не только в текстах, но и произведениях искусства, например в шатровом царском месте внутри Успенского собора, в росписях Грановитой палаты, в иконах и фресках на историософские сюжеты. Наиболее же впечатляющим выражением этой доктрины стал ансамбль Московского Кремля, для создания которого специально пригласили итальянских зодчих, наследников “Первого Рима”. Величественный державный вид сердца российской государственности создавался целенаправленно как воплощенная в камне идея незыблемого могущества.

Идеал Святой Руси

Если центральной концепцией политического мышления стала доктрина “Москва — Третий Рим” в разнообразии ее вариантов — от великодержавного покровительства до повиннического мессианизма, то основой духовного развития является идеал Святой Руси, стремление к созданию на Русской земле очагов царства Божиего, нравственного воспитания народа, противостояния всему варварскому, жестокому, бесчеловечному, чего всегда в избытке хватало на нашей земле. Это противостояние утонченности и насилия в отечественной истории выразил в терминах “икона и топор” американский исследователь Д. Биллингтон [29].

О расцвете древнерусской духовности после крещения Руси говорилось выше. В период же борьбы с монгольским игом первым молитвенником за многострадальную Русь, душой ее возрождения, а позднее небесным заступником стал преподобный Сергий Радонежский (ок. 1321-1392), который сочетал аскетическое пустынножительство с практическим служением своему народу, как повествуется об этом в житии преподобного, написанном Епифанием Премудрым. Через всю подвижническую жизнь пр. Сергия проходит тема Троицы, которую непревзойденно воплотил в знаменитой иконе Андрей Рублев [3, т. 4, с. 256-429].

Рублевская «Троица» является не только шедевром иконописи, но и прекрасным воплощением русского богословствования и философствования средствами искусства. В ней представлены тринитарная (от слова — троица) концепция мироздания, образ благоустроенного бытия, символ восхождения духа, величие подвига самопожертвования, возвышенный смысл духовной трапезы и таинства евхаристии. Она также имеет конкретно-историческое содержание, ибо написана для преодоления “ненавистной розни мира сего” в раздираемой насилием и междоусобицами Русской земле.

Мистическое богословие в этот период развивается под влиянием исихазма (от греческого “исихийя” — покой, безмолвие), или паламизма, называемого по имени его основателя св. Григория Паламы, афонского подвижника и богослова XIV в. Религиозно-философское учение о “Фаворском свете”, внутренней духовной сосредоточенности, особых приемах медитации, просветлении плоти и гармонии духа с тварным миром оказало значительное влияние на русскую культуру, которая в XV-XVI вв. не переживала вместе с Западом эпохи Ренессанса, но, напротив, именно в это время испытала взлет наибольшей духовности, характерной для зрелого средневековья.

Вместе с исихазмом на Руси появляются славянские переводы, сделанные преимущественно на Балканах, сочинений Дионисия Ареопагита, Симеона Нового Богослова, Иоанна Лествичника и др. Особенно важен Corpus areopagiticum, т.е. свод сочинений Псевдо-Дионисия Ареопагита, включающий творения «О небесной иерархии», «О божественных именах», «О церковной иерархии», «О таинственном богословии» и ряд посланий. Важное философско-антропологическое значение имел перевод «Диоптры» Филиппа Пустынника, представляющий драматический диалог Души и Плоти [22].

Крупнейшим русским исихастом выступил преподобный Нил Сорский (ок. 1433-1508), в миру Николай Майков, монах, побывавший в Палестине, Константинополе и на Афоне, основавший по возвращении скит на р. Соре близ Кирилло-Белозерского монастыря. Ему приписывают несколько трудов, из которых важнейшим является «Устав», в коем применительно к монашеской практике содержатся тонкие психологические размышления “о делании сердечном и мысленном блюдении”. Пр. Нил рассматривает учение о страстях, выделяя пять стадий их формирования: “прилог” (первоначальное впечатление), “съчетание” (заинтересованность), “сложение” (увлечение), “пленение” (подчинение), собственно “страсть” (порабощение). Даются и рекомендации по борьбе с дурными влечениями путем отсечения их на ранних стадиях, внутреннего сосредоточения, повторения Иисусовой молитвы, памяти о жизни вечной. Сочинение пр. Нила создано под влиянием патриотической и аскетической литературы, в том числе «Лествицы» Иоанна Лествичника и «De coenobiorum institutis» Иоанна Кассиана Римлянина, основателя галльского монашества [8, с. 142-145].

Нестяжательство и иосифлянство

Глава русских исихастов стал вождем нестяжательского направления, полемизировавшего с иосифлянским. Вассиан Патрикеев, Гурий Тушин, Артемий Троицкий и другие представители первого течения выступали за монастыри как центры духовного просвещения, живущие исключительно трудом своих насельников и доброхотными подаяниями извне. Преображающая сила Фаворского света представлялась достигаемой при максимальном удалении от забот внешних и предельной сосредоточенности на жизни внутренней. Идеалом “заволжских старцев” был бедный, затерянный в лесах монастырь, богатый лишь Духом Святым, каким был скит пр. Нила.

Программа преподобного Иосифа Волоцкого (1440-1515), в миру Иоанна Майкова, ориентировалась на создание монастырей — крупных феодальных центров с обширными владениями, книгописными, иконописными и иными мастерскими, активно влиявших на общественную жизнь, воспитывавших духовных пастырей для мирян, сотрудничавших с государством в общем деле укрепления страны, нередко бывших даже укрепленными крепостями.

В советской историографии, одержимой идеей социальной конфронтации, преувеличивались расхождения между двумя течениями. Между тем оба они развивали единую программу “игумена земли Русской” пр. Сергия Радонежского, сочетавшего монашеский подвиг, духовную аскезу со служением родной земле, ее народу, но акцентируя по мере необходимости различные функции. В реальной действительности древнерусские монастыри стали одновременно и подлинными очагами духовности, и процветавшими центрами феодального хозяйства и средневекового искусства, и оборонными твердынями.

Более того, при отсутствии центров образования, подобных университетам, они выполняли их культуртрегерскую функцию на обширных пространствах мало освоенных земель, особенно на севере Руси. В них как в цветущих “вертоградах” вырастали зодчие, книжники, певчие, иконописцы, музыканты, садовники, просвещенные деятели культуры. На Западе подобную роль до XI в. играли бенедиктинские монастыри во главе с обителью в Монте-Кассино. В России деятельность монастырей была более обширной и продолжительной. Даже после основания университетов они вплоть до революции служили оплотом духовности, носителями традиций, прибежищем народным. “Северная Фиваида” представляет одну из ярких страниц истории отечественной культуры, духовности и практической жизнестроительной мудрости [5, с. 171-176].

Примером процветающей обители, устроенной в удивительно живописном уголке родной природы, может служить Успенский монастырь под Волоколамском, который основал пр. Иосиф Волоцкий. С ним связано много эпизодов отечественной истории, из него вошли в хранилища многие творения культуры, в том числе богатое собрание рукописей. Сам же пр. Иосиф был незаурядным церковным писателем, автором нескольких десятков сочинений, главным из которых является «Просветитель», направленный против умножившихся еретических движений, вносивших в умы смятение и соблазн вольномыслия (стригольники, новгородско-московская ересь, Матвей Башкин, Феодосий Косой).

Еретичество как любое инакомыслие представляет сложный неоднозначный феномен. С одной стороны, оно вносит дестабилизирующий момент и потому преследуется официальной идеологией; с другой — нестандартное мышление инициирует свободу интеллектуального поиска, обогащает культурный контекст новыми версиями, если под еретичеством не скрывается откровенное богохульство, злобствующая ненависть и экстремистские разрушительные устремления и действия. Во всяком случае, и ранее и всегда, чтобы понять общую идейную ситуацию, необходимо принимать во внимание всю совокупность фактически наличествующих течений мысли, включая оригинальные и оппозиционные, охранительные и освободительные, догматические и еретические, без субъективного преувеличения роли каждого из них, но путем создания объективно взвешенной по всем параметрам и адекватной исследовательской модели.

XVI столетие богато видными культурными деятелями и мыслителями, многие из которых упомянуты выше. Из неназванных можно указать на Зиновия Отенского (автора обширного богословского труда «Истины показание к вопросившим о новом учении»), Федора Карпова (боярина-западника, дипломата, сторонника гражданской справедливости, апеллировавшего к авторитету Аристотеля), Ивана Пересветова (мелкопоместного дворянина, обратившегося к Ивану Грозному с проектом реформ в «Большой челобитной», указывавшего на “мудрость греческих философов и латинских докторов”), Ермолая-Еразма (книжника из окружения митрополита Макария, составившего трактат «Благохотящем царем правителница и землемерие» и литературно обработавшего старинное муромское предание — житийную «Повесть о Петре и Февронии»).

Крупнейшим же отечественным мыслителем века расцвета русского средневековья предстает Максим Грек (ок. 1470-1556), в миру Михаил Триволис. Выходец из знатного греческого рода, проживший в юные годы несколько лет в Северной Италии, где сотрудничал с Иоанном Ласкарисом, Анджело Полициано, Альдо Мануцием и другими деятелями Возрождения; бывший одно время поклонником Савонаролы и монахом доминиканского ордена; уехавший затем на Афон, где принял постриг в Ватопедской обители, и спустя несколько лет приглашенный в Москву Василием III для перевода греческих книг, он именно в России стал европейски известен как писатель, богослов, мыслитель, претерпевший немало страданий и получивший высокое признание в качестве авторитетного филолога и философа. Подобно своему небесному патрону Максиму Исповеднику, он удостоился высокого имени Философа, о котором в древнерусских источниках сообщалось: “дивный философ”, “изящный в философех”, “зело мудрый в философии” [9, с. 173-174].

Перу Максима принадлежит огромное число переводов, толкований, посланий, повестей, догматических, нравственных, философских сочинений, часть из которых издана, но многие еще не опубликованы. Он перевел фундаментальную «Толковую Псалтырь» двадцати четырех толковников, написал «Главы поучительны начальствующим правоверно» специально для вразумления вступившего на престол Ивана IV. В «Беседовании о пользе грамматики» подчеркивал единство филологии и философии, выработанное эллинской школой, создал в традициях философского диалога лучшие свои творения «Беседа души и ума» и «Беседует ум к душе своей», где показал борения мятущейся человеческой натуры, необходимость просветления и очищения души с целью нравственного восхождения: „Нашея славы высоту, о душе, познаим и не уподобляим без ума себе безсловесным скотом”. Изучение жизни и творчества Максима необходимо для понимания русской средневековой мысли, ее связи с византийской и европейской традициями, для уяснения образа философа и стиля философствования, признанных на Руси в качестве положительного образца.