Эпоха барокко

В истории России XVII столетие зовется “бунташным”. Началось оно со “Смутного времени” и великого разорения страны, закончилось стрелецкими мятежами и кровавой расправой Петра над противниками его реформ. Вместе с тем последний допетровский век был одарен великолепным закатным светом угасавшей древнерусской культуры, постепенно трансформировавшейся из традиционной средневековой в новоевропейскую. Особую роль при этом сыграл стиль барокко. Бывший в Европе католической реакцией на ренессансные и реформационные веяния, в России он сыграл совершенно иную роль, став постмедиевистским, переходным к секуляризованной культуре Нового времени [16, с. 165-214].

Барокко было не только стилем художественного творчества, но также стилем мышления, объяснения бытия, интерпретации происходивших событий и выражения идейных установок. Вместо монументального, обращенного к вечности, берегущего традиции отношения к миру барочное сознание увлечено экспрессивным его переживанием, возрастанием субъективного начала, пристрастием к декоративности, изощренности форм, игре света и тени, созданию иллюзорного пространства, обмирщению культуры. В эволюции отечественного барокко выделяют три этапа: первоначальный XVII в., иногда называемый “нарышкинским”, сдержанный петровский и пышный елизаветинский.

Если петровское барокко начала XVIII в. отразило суровый дух становления новой России, ориентировалось на культуру балтийских стран и лучше всего воплощено в ансамбле Петропавловской крепости; если елизаветинское тяготело к утонченной моде роскошных европейских резиденций вроде Версаля и прекрасно манифестировано в творениях Растрелли, особенно в Зимнем и Царскосельском дворцах, то допетровское барокко отличает творческий синтез традиционных русских образцов с умелым и тактичным использованием западных. С середины XVII в. происходила плавная, постепенная европеизация российского общества и органичное усвоение современных достижений Запада. Петр I не начал, а лишь ускорил, насильственно интенсифицировал, нетерпеливо подталкивал те процессы, которым осторожно давал дорогу его отец “тишайший” царь Алексей Михайлович, симпатизировавший западной культуре в польском ее варианте.

Смутное время

Проследим вкратце ход отечественной мысли. Тяжкие испытания “Смутного времени” вызвали обостренную историософскую оценку кризиса “Третьего Рима”, едва не утратившего независимое существование. В созданном до освобождения Москвы «Плаче о пленении и о конечном разорении Московского государства», напоминающем «Слово о погибели Русской земли», происшедшая катастрофа рассматривается как наказание за грехи неправедных правителей и всего народа русского. В «Ином сказании» самозванец Лжедимитрий сравнивается со “зломудренным” Арием, недобрая память о котором как изощренном философе-антитринитарии сохранилась с I Вселенского собора. Он выступает карающим мечом по отношению к политическому интригану Годунову, хитростью захватившему престол, но сам падает жертвой собственных преступных замыслов.

Наиболее глубоким произведением эпохи “Смуты” является «Временник» дьяка Ивана Тимофеева, описывается ход событий от царствования Ивана Грозного до воцарения Михаила Романова. В нем даются яркие, порой нелицеприятные описания правителей, обнажается безнравственность борьбы за власть, проводится идея о легитимности и моральном основании избрания нового царя, о важности общенационального согласия. Происшедшие трагические события обострили и углубили политическое самосознание россиян. Они показали пагубность тирании, необходимость законности в управлении страной, важности Земских соборов и других представительных учреждений [8, с. 213-214].

Новым элементом культуры становится существовавшая ранее лишь в устной форме народная демократическая литература, в том числе сатирическая, пародировавшая судопроизводство («Повесть о Ерше Ершовиче»), спаивание народа («Служба кабаку»), нищету низов («Азбука о голом и небогатом человеке»). Записываются духовные стихи о пустынножительстве, о терзаниях души, чающей спасения в жестоком и немилосердном мире («Прими мя, пустыни, яко мати чадо свое»). Весьма интересна в натурфилософском отношении «Голубиная книга», распевавшаяся “каликами перехожими”, где содержатся космогонические идеи о сотворении мира и человека, символическая интерпретация стихий, зашифрованные философемы апокрифического происхождения.

К XVII в. в древнерусской среде накопилось значительное количество апокрифов (от греческого “апокрифос” — скрытный, потаенный), в которых истолковывались наиболее волнующие сознание средневекового человека коренные вопросы: сотворение Адама и Евы, описание рая и ада, устройство мироздания, загадки мировой истории, обычаи и нравы народов. Существовали специальные индексы почитаемой и осуждаемой литературы, которые дают ценные сведения о полноте книжного репертуара, что видно на примере обширного списка книг, приведенного в «Кирилловой книге», изданной Московским Печатным двором в 1644 г. В апокрифах о сотворении Адама в опосредованной форме содержалось изложение натурфилософского учения о стихиях, или элементах.

Ценнейшим источником философской и общекультурной терминологии являются «Азбуковники» — лексикографические справочники энциклопедического состава, возникшие на основе словарей-ономастиконов, словарей символики и словарей, объясняющих термины из греческого, латинского, древнееврейского, немецкого, польского и других древних и новых языков. Приведем некоторые примеры: “Софист — мудрец”, “Епикур — во Афинах бе некий философ”, “Имство — качество пребывательно”, “Материя — естество”, “Диалектика — двоесловесного стязания книга”, “Парение ума — обношение повсюду”, “Етимология — истиннословие”, “Вселенная — весь свет”, “Метаморфозис — преображение”, “Акростихида — краестрочие” (Рук.// РГБ. Ф. 299, № 445; Рук.//РГБ. Ф. 228, № 197). В обширных приложениях нередко встречаются сведения о мудрецах древности, дефиниции философии, истолкование символики икон, образа Софии Премудрости Божией, масса всевозможной информации просветительского, необыденного характера.

Существует несколько редакций «Азбуковников», каждый список из них уникален, имеет глоссы, маргиналии, вставки, дополнения. Однако как философский источник они слабо изучены, что лишний раз свидетельствует о недостаточном знании подлинных памятников русской средневековой мысли, в то время как филологи (А. Карпов, М. Алексеев, Л. Ковтун) издавна исследуют эти уникальные тексты, свидетельствующие об уровне мышления, терминологии отвлеченной лексики, связях отечественной лингвистики с зарубежной еще в допетровский период [14].

В XVII в. появляются первые трактаты по эстетике. Среди них «Послание Иосифа Владимирова к Симону Ушакову», где знаменщик Печатного двора и иконописец Оружейной палаты отстаивает принцип “живоподобия”, индивидуализации образа и выступает против “мрачных и неподоболепных образов святых”. Барочное видение в живописи аргументирует Симон Ушаков (1626-1686), крупнейший мастер и теоретик искусства, иконописец, гравер, портретист, руководивший царской мастерской. В целом древнерусская эстетика, воспринявшая византийские каноны и претерпевшая длительную эволюцию, способствовала развитию национального “мышления в образах” и “умозрения в красках”, дала мощный импульс визуальным, невербальным методам богословствования и философствования, отражающим восточно-православную традицию (В.В. Бычков).

Не всем нравились новые веяния в культуре. Против тенденции приближения к натуре, аллегоризации, чрезмерной декоративности, десакрализации выступили ревнители древлего благочестия. Протопоп Аввакум (1620-1682) иронически писал о манере письма Ушакова, который Спаса Еммануила изобразил с одутловатым лицом, перстами надутыми, “яко немчина брюхата” учиненного, “лишо сабли той при бедре не писано”. Старообрядцы стояли за сохранение высокой духовности, бережное отношение к традициям, против цезарепапистского подчинения церкви государству. Как покажут последующие события, они выступили в качестве главного хранителя древнерусского наследия, испытавшего большие утраты от пренебрежительного к нему отношения. Протопоп предстает в своих сочинениях как противник внешней образованности, стремящийся к “премудрости внутренней”, страдалец и мученик за свои убеждения, автор исповедального жизнеописания, нового жанра в отечественной литературе. Вопреки распространенному заблуждению старообрядцев отличают не только позитивный консерватизм, но и предприимчивость, социальный динамизм, умение сочетать приверженность традициям с адаптацией к современным достижениям, чему их научил выстраданный многовековой опыт [8, с. 237-241].

Церковные реформы патриарха Никона (1605-1681), в миру Никиты Минова, сына простого крестьянина мордовской деревни Нижегородского уезда, честолюбивого и небесталанного церковного деятеля, осуществленные резко, волюнтаристским путем, вызвали первый великий раскол единого прежде древнерусского общества, имевший далеко идущие негативные последствия. Второй раскол осуществил Петр I, отделив европеизированную элиту от остальной части населения; третий произошел в советское время, когда многовековое единство сакральной и светской сторон жизни было деформировано.

Стремление стать “русским папой”, унифицировать православный культ путем сближения его с греческим, западнорусским, создать вселенский центр “Новый Иерусалим” под Москвой было весьма амбициозным и потерпело поражение как целостная программа, хотя новации в религиозную и общественную жизнь были внесены, ансамбль же Ново-Иерусалимского монастыря привлекает своей грандиозностью поныне.

Грекофилы и латинофилы

Противоборствующие тенденции в развитии российского общества связываются в XVII в. не только с противостоянием сторонников и противников церковных реформ, но также с полемикой грекофилов и латинофилов. К первым относят Епифания Славинецкого (ок. 1600— 1675), “во философии и богословии изящного дидаскала”, переводчика, гимнографа, богослова, инока Ефимия и пиита Кариона Истомина, автора декламаций о пользе наук, училищ и мудрости философской. Все они придерживались ориентации на византийскую православную культуру (А.М. Панченко).

Главой латинского направления, за которым стоял мощный потенциал динамично развивавшейся Европы, выступил Симеон Полоцкий (1629-1680), в миру Самуил Ситнианович-Петровский. Талантливый писатель, основатель русской силлабической поэзии и драматургии, воспитатель царских детей, крупнейший представитель культуры барокко и вместе с тем изощренный придворный, враг старообрядцев и грекофилов, тайный униат, он оставил колоссальное наследие, был необычайно плодовит, издал несколько книг, в том числе «Обед душевный» и «Вечерю душевную». Подражая польскому поэту Яну Кохановскому, осуществил стихотворное переложение псалмов. Его «Псалтырь рифмотворная», которую М.В. Ломоносов относил к “вратам учености”, положила начало многочисленным поэтическим вариациям на самое популярное гимнографическое творение прошлого, продолжающимся до сегодняшнего, дня. Немало философских тем, сюжетов, имен, идей можно обнаружить в творчестве ученого монаха (о Платоновой академии, о смысле философии, о смеющемся Демокрите и плачущем Гераклите, о tabula rasa, о барочной символике и т.д.), выраженных пестро, ярко, затейливо, порою претенциозно и неудобопонимаемо для русского читателя.

Двойственным было отношение к Симеону Полоцкому в российской среде. Латинофилы его почитали, высоко ценя европейскую образованность полонизированного белоруса, грекофилы обличали. Виднейший их представитель Евфимий Чудовский написал об «Обеде душевном» иронические строки: „Новосоставленная книга сия «Обед» подвлагает снедь, полну душетлительных бед”. Негативно относились к Полоцкому старообрядцы за его “латинские новомышления”. В целом же нельзя не признать значительного воздействия на отечественную культуру и философскую мысль эпохи предпетровского барокко, которые оказал просвещенный монах из Полоцка.

Преемником главы латинствующих стал его ученик, подьячий Тайного приказа, принявший монашество и ставший впоследствии настоятелем Заиконоспасского монастыря Сильвестр Медведев (1641-1691). От учителя к нему перешла богатая библиотека, еще более дополненная и известная как собрание Полоцкого-Медведева, в которой числилось по описи 1689 г. свыше 350 книг; из них было много на латинском, греческом, польском языках, в том числе «Политика» Аристотеля, «Диалектика» Меланхтона, «Толкование древних философов» и др.

К концу XVII в. в России существовало немало переводов с западных языков книг философского содержания, осуществленных чаще всего через польско-украинско-белорусское посредничество. Польская образованность стала своеобразным ретранслятором западной культуры в допетровское время. Известны переводы с польского «Экономики Аристотелевой» Себастиана Петрици, «Проблематы» Анджея Глябера, «Об исправлении Речи Посполитой» Анджея Моджевского, «Апофегматы» Беньяша Будного, «Селенографии» Яна Гевелиуса, где излагались идеи Николая Коперника. Имели хождение с более раннего периода апокрифические тексты вроде «Secretum secretorum» («Аристотелевых врат»), «Сказания об Аристотеле» (краткая версия из Диогена Лаэртского), натурфилософского «Луцидариуса» (восходящего к одному из сочинений Гонория Отенского).

Возвращаясь к Медведеву, заметим, что он составил «Епитафион» в память своего учителя, «Привилей», уставную грамоту для будущей Славяно-греко-латинской академии и «Созерцание краткое» («Записки о стрелецком бунте» — знаменитой “Хованщине”), где имеется раздел «Философов глаголы», излагающий мысли Ликурга, Тиберия и других мудрецов. Будучи выразителем идеологии служилого сословия, Медведев уподоблял государство живому организму, требующему равновесия и опоры на средние классы. Со ссылкой на Стагирита отечественный его последователь писал: „Аристотель же, философ, советовал в гражданстве, чтобы начальство и власти правление людям мелким давали” [8, с. 249].

В письме к боярину Ромодановскому Сильвестр Медведев рассматривает учение схоластов о причинности, выделяя “четыре вины философские”: творящую (Бог сотворил человека), сущностную (природа человека), образующую (разумная душа), конечную (целевая). К ним добавляются христианские добродетели (“правда, целомудрие, мудрость, мужество”) и высокое предназначение человека, созданного по образу и подобию Божиему, о чем он никогда не должен забывать.

Допетровская Россия не была изолирована от Европы, как это иногда неверно полагают, однако восприятие западных идей шло более мягким, эволюционным путем. Москву XVII в. образно называли “светочем славянства” и “новосияющими Афинами”, куда устремились не только украинские и белорусские деятели культуры. Видную роль в развитии философской мысли сыграл прибывший в столицу-“Третий Рим” молдаванин Николай Милеску Спафарий (1636-1708). Переводчик с латинского и греческого, путешественник, побывавший в Китае, историк, богослов и философ, он написал несколько трактатов, в том числе по эстетике (О.А. Белоброва). В «Хрисмологионе» Спафарий рассматривает развитие европейской цивилизации, в «Книге глаголемой естествословной» систематизирует естественнонаучные и натурфилософские знания, в «Василиологионе» обращается к социальной тематике, проблеме власти и управления обществом, в «Книге иероглифийской» излагает символику барокко. Работавший на стыке латинской, греческой, славянской и румынской культур, Спафарий оказал немалое влияние на российскую образованность. Многие его трактаты до сих пор неопубликованы и слабо изучены [5].

Интересно творчество поляка Андрея Белобоцкого, получившего образование в Западной Европе и прибывшего в Москву, где он был принят переводчиком Посольского приказа, своеобразного аналога министерства иностранных дел, в котором концентрировались квалифицированные кадры преимущественно западнического толка. Белобоцкий осуществил ряд переводов, в том числе части произведения Фомы Кемпийского «О последовании Христу» и «Краткой науки» Раймунда Луллия. Он пропагандировал учение средневекового испанского логика и богослова Раймунда Луллия, написав несколько трактатов с интерпретацией его идей, из которых наибольшее распространение получила «Великая наука», известная по нескольким спискам XVIIXVIII вв. Обстоятельства его жизни, даты рождения и кончины неизвестны, что относится и ко многим другим деятелям культуры и мыслителям допетровского времени.

Классификация знания Юрия Крижанича

Самое значительное в теоретическом отношении воздействие оказал на отечественную мысль хорват Юрий Крижанич (1617-1683). После получения степени магистра философии в Граце и обучения в коллегиуме св. Афанасия при Ватикане, он проехал ряд стран и прибыл в Москву, где стал пропагандировать идеи славянского единства перед лицом турецкой и немецкой экспансии, необходимости широкого европейского образования и превращения России в подобие западных просвещенных монархий. Вскоре его сослали в Тобольск, где он провел пятнадцать лет, написал основные труды: «Политику», «Толкование исторических пророчеств», «Духовное завещание», «De providentia Dei» (О провидении Господнем) и др. По возвращении из ссылки в Москву он уехал в Вильно, где вступил в члены иезуитского ордена. Тогда же написал «Histoire de Sibiria» (Историю Сибири), вызвав на Западе интерес к огромному неосвоенному краю, которым будет произрастать могущество России.

Крижанич оставил обширное рукописное наследие, еще не полностью изученное и опубликованное. Его фундаментальный труд «Беседы о правлении» найден в прошлом веке и лишь частично издан под условным названием «Политика». В нем содержится классификация всех видов знания, восходящая к латинской схеме septem artes liberales (семи свободных искусств), но дополненная и усовершенствованная. Познание мира делится автором на теоретическое и практическое, причем первое — на духовное и мирское. Мирское же — на философию, математику и механику. Таким образом, философия в новоевропейском духе в отличие от старой перипатетической схемы есть не всеобъемлющий вид знания, но часть теоретического мирского осмысления бытия, что подчеркивало ее автономный статус (ЦГАДА. Ф. 1, 1799).

Сама же философия содержит три основных раздела: логику (“беседное учение”), физику (“природное учение”), этику (“нравное учение”). В свою очередь логика делится: на грамматику (“говорное умение”), понимаемую в широком смысле как учение о языке в целом; риторику (“беседное умение”) как науку красноречия; поэтику (“песенное умение”) как эстетическое, версификационное и композиционное учение; диалектику (“преговоральное умение”) понимаемую не в нынешнем онтологическом смысле, но в исконном эллинском как искусство диалога, мастерство ведения спора. К физике Крижанич относит “познание простых телесных вещей” и “врачевство”. Этика понимается как соединение идиоэтики (“осебуйное нравоучение”), экономики (“государства”), политики (“людонравное учение”). К старой аристотелевской схеме добавлена как часть этики юриспруденция (“законоставное учение”). В целом получается довольно разветвленная система знаний, соответствующая развитию науки XVII в.

Особое внимание Крижанич уделяет квинтэссенции человеческого познания. В главе «О мудрости» он приводит различие между мудростью, знанием и философией. Мудростью считается постижение “наиболее важнейших и наивысших вещей” (Бога, природы, социума, человека), знанием — “понимание причин вещей”, философией — “желание мудрости”, при этом философ именуется “рачителем мудрости”. Философия предстает не как отделенный от других вид постижения бытия, но скорее как “тщательная и обдуманная рассудительность или опытность в суждении о всех вещах”. Познавая суть вещей, каждый человек способен приближаться к философии, ибо она есть всюду, где присутствует сущностное отношение к бытию.

Мыслитель немало говорит о “политической мудрости” и “политической философии”, оперируя обширным историческим и современным материалом. Применительно к России он считает необходимым учитывать ее геополитический, природный, этнографический факторы. Россия призвана возглавить, но не подавлять славянский мир, которого ждет великое будущее. Монархия должна быть легитимной и справедливой по отношению ко всем сословиям, обеспечивая им процветание; также она должна заботиться о каждом гражданине в духе теории “естественного права”. Прекрасный лингвист, полиглот, Крижанич попытался создать общую для славян речь, получившую название “крижаника”, на которой написан ряд сочинений, в том числе «Политика».

Славяно-греко-латинская академия

В XVII в. остро встал вопрос о создании современной системы образования. Возник ряд училищ, в том числе школа боярина Ртищева при Андреевском монастыре, куда были приглашены ученые киевские монахи. Главным же событием стало открытие в 1687 г. первого российского высшего учебного заведения Славяно-греко-латинской академии, созданной по образцу Киево-Могилянской академии, основанной в начале века видным украинским деятелем Петром Могилой. До основания Московского университета обе Академии представляли основную кузницу подготовки богословов, философов, писателей, политиков высокого уровня [19]. Сами же они заимствовали методику подготовки у католических университетов, прежде всего у Ягеллонского в Кракове, основанного еще в XIV в. Следует заметить, что в XVI в. на Украине некоторое время действовала Острожская академия, а в Вильно был открыт иезуитский коллегиум, ставший основой будущего университета. Многие украинцы и белорусы как граждане Речи Посполитой учились не только в упомянутых университетах и коллегиумах, но и в других странах Европы, особенно Восточной и Центральной.

Хотя идея создания учебного заведения “наук гражданских и духовных” исходила от латинистов Симеона Полоцкого и Сильвестра Медведева, она попала под руководство приехавших из Италии греков братьев Иоанникия (1663-1717) и Софрония (1652-1730) Лихудов, которые в полемических сочинениях «Акос», «Показание истины», «Мечец духовный» полемизировали с латинским направлением. Однако сами они, обучаясь на Западе, многое переняли у католиков и, по иронии судьбы, были через несколько лет изгнаны именно за “латинство” по навету иерусалимского патриарха Досифея.

Изучение философии в Академии велось в третьем, старшем классе, где предполагалось усвоение естественной (физики), нравственной (этики), умозрительной (метафизики) мудрости. Братья успели составить сохранившиеся в рукописях учебники «Риторики», «Логики», «Психологии», «Физики», построенные в духе поздней схоластики на трудах Аристотеля и его комментаторов с привлечением сведений из современной западной философии. Хотя они не успели прочесть свои курсы полностью, их следует признать основателями профессионального преподавания философии в России, создателями фонда учебной философской литературы.

После ухода Лихудов Академия пребывала в упадке до 1701 г., когда по указу Петра I было предписано “завесть в Академии учения латинския”. Под руководством учившегося у Лихудов нового ректора Палладия Роговского и Стефана Яворского было возобновлено преподавание философии. С Академией связаны имена М.В. Ломоносова, В.К. Тредиаковского, Л.Ф. Магницкого, А.А. Барсова и многих других видных деятелей культуры. В 1814 г. она была преобразована в Московскую Духовную Академию и переведена в Сергиев Посад, где существует до нашего времени.

Вместе с преподаванием философии начинают складываться профессиональные кадры. Первым русским доктором философии, получившим степень в Падуанском университете на исходе века в 1694 г., стал выпускник Славяно-греко-латинской академии Петр Постников, один из сподвижников Петра Великого, принимавший участие в “великом посольстве” и ставший резидентом в Париже с 1703 по 1710 г., откуда он присылал различные сведения и литературу, в том числе философскую.

В XVII в. завершается первый, основополагающий, самый длительный древнерусский период развития отечественной мысли. Он был богат именами, идеями, концепциями, лишь частично затронутыми выше. Самое же главное — в течение этого периода сложились традиции отечественного философствования, заключающиеся в особом интересе к нравственно акцентированной историософской и антропологической тематике, в тесной связи с искусством и литературой, в тяготении к просветительской, подвижнической, исповедальной манере изложения, большей любви к сократовско-платоновской, нежели к аристотелевской линии. Когда на Западе писали “философ” без указания имени, то чаще всего под этим разумели великого Стагирита. Когда же на Руси упоминали философа, то подразумевали чаще всего первоучителя славянского св. Константина-Кирилла, заложившего с братом Мефодием и учениками основы православного богословия и философии в регионе Slavia orthodoxa.