Созидание основ

Хотя древнерусское языческое мировосприятие дошло до нас в крайне фрагментарном, опосредованном, тенденциозно интерпретированном виде, его нельзя исключить из нашего рассмотрения как один из источников формирования отечественного менталитета. Современные исследования архаических форм сознания позволяют говорить об элементах внешне примитивной, но внутренне значимой для глубинной эволюции человеческого сознания на последующих этапах, условно называемой первобытной, дописьменной, эбриональной стадией развития мудрости или широко трактуемой философии.

Языческая и христианская модели бытия

Древнерусская языческая модель мироздания, ставшая итогом многотысячелетнего предшествовавшего пути, приняла к X в. окончательные формы. Ее установки таковы: нерасторжимость с природными циклами, поклонение стихиям, неразличение материального и духовного аспектов бытия, культ тотемов и почитание предков как способы социальной детерминации. Древнейшие мифологемы вроде “брака неба и земли” и архетипы сознания вроде “мирового древа” служили образносимволической интерпретации бытия. Тройная вертикальная структура (небо, земля, преисподняя), четверичное горизонтальное членение (север, запад, восток, юг), бинарные оппозиции (верх — низ, мужское — женское, день — ночь) не только структурировали языческое сознание и создавали своеобразный механизм объяснения мира и человека, но и содержали в себе протомодели, которые впоследствии были преобразованы в развернутые и рационализированные концепции. Источниками по реконструкции данного типа мировосприятия являются исторические хроники (записи в «Повести временных лет» о волхвах), фрагменты языческих святилищ (Перынское в Новгороде), четырехгранный и трехъярусный Збручский идол, семиотические исследования языка (В.В. Иванов, В.Н. Топоров), дохристианский пласт православной культуры (Б. А. Успенский, Г. А. Носова) и другие памятники культуры [21; 23].

Христианство вместо уравновешенного натуралистического пантеизма язычества вводит напряженное противостояние духа и материи, драматический конфликт добра и зла, олицетворяемый Богом и его супротивником дьяволом. Идею вечного круговорота, или возвращения, сменяет концепция векторного, эсхатологического, финалистического типа от сотворения мира до грядущего Страшного суда, уже присутствующая в монотеизме Ветхого Завета. Человека призывают к моральной ответственности, его жизнь подключается к мировому универсуму, судьба родного этноса становится частью общечеловеческой. Все народы и все люди вовлекаются в единый поток вселенской истории. Основные парадигмы христианского мировидения в их концентрированном богословско-философском выражении воплощены не только в рукописных и печатных текстах, но и невербальных источниках, в частности в уникальном русском высоком иконостасе, символизирующем Summa theologiae православной церкви, выраженную эстетическими средствами (К. Онаш), где представлена мировая история на образах праотеческого, пророческого, деисусного, праздничного чинов с включением атрибутов почитаемых святынь местного ряда.

Средневековый храм был не только местом молитвы, но и объемной моделью космоса и социума с особой системой росписи и организации пространства. Неслучайно Э. Панофски называет готику каменной схоластикой и видит, подобно многим незашоренным узкой профессионализацией исследователям, в устройстве готического храма модель западного мировосприятия по наиболее существенным его признакам. Древнерусский храм, воспринятый от византийских крестово-купольных сакральных сооружений, содержит в себе сходную, но несколько иную модель упорядоченного бытия, менее рационализированную и динамичную, но более пластичную и гармонизированную с природой [6, с. 5-27].

Необходимость новой методологии исследования

Когда мы обращаемся к иконописи, храмовому зодчеству, произведениям пластики как философским источникам, это отнюдь не означает смешивания философии с иными видами творчества или растворение ее в нефилософском контексте, но прежде всего учет того, что мыслительные идеальные конструкции воплощаются в разнообразии творений культуры и их объективный всесторонний анализ требует привлечения не только вербальных, но и невербальных памятников, особенно при фрагментарности и тех и других. От традиционной методологии дифференцированного рассмотрения современная наука переходит к интеграции источников и комплексному источниковедению. Именно на этом направлении может быть осуществлен качественный прорыв в историкофилософском и культурологическом анализе. Сциентизм, логоцентризм, узкая вербализация касательно древнерусской мысли оспаривались и оспариваются многими нестандартно мыслящими исследователями (Е.Н. Трубецкой, Л.А. Успенский, С.С. Аверинцев).

Мешает адекватной оценке древнерусской мысли и ее прямолинейное сопоставление со средневековой западной без учета сложившихся традиций и различий. В отличие от рафинированной схоластики, языком которой была книжная латынь, где философ представлял собой узкого профессионала келейного или кабинетного типа, рассуждающего о категориях с помощью тех же категорий, отечественная мысль следовала завету славянских первоучителей святых Кирилла и Мефодия. Они положили начало переводу Библии и корпуса сопутствующих ей книг, которые были основным источником средневековых представлений о мире и человеке, на живой старославянский язык, создали развитую богословско-философскую лексику на этом же языке. И философ в свете кирилло-мефодиевской традиции есть не удалившийся от мира высокопрофессиональный интеллектуал, но прежде всего просветитель, подвижник, исповедник и нередко мученик идеи, несущий в мир не отвлеченные теоретические схемы, но вырабатывающий открытое для всех жизнестроительное учение [27].

Отсюда и проистекает характерные для отечественной философии рассредоточение ее во всем контексте культуры, тяготение к живому, яркому слову, пламенная публицистичность, отказ от нагромождения тяжеловесных конструкций, особый интерес к нравственной, антропологической, исторической тематике. Эти черты можно рассматривать как определенные достоинства, ибо они поднимали философскую значимость культуры в целом и были обращены к самым животрепещущим вопросам конкретного исторического бытия. Однако нельзя не признать, что они же тормозили формирование профессиональной философии и ее конституирование как особого рода деятельности, которая сложилась на Западе со времен средневековых университетов. Они снижали требования к лингвистической подготовке философов и отвращали от фундаментального интереса к онтологической и гносеологической проблематике.

Обратимся к становлению философского знания после крещения Руси. Новая идеология базировалась на развитой письменной основе, трепетном почитании сакральных текстов, углубленной их экзегезе. Показательна в этом отношении статья в «Повести временных лет» под 1037 г., где говорится о просветительской деятельности Ярослава Мудрого, о множестве писцов, переводивших с греческого на русский, о подлинном культе книги: „Это реки, напояющие Вселенную, это источники мудрости, в книгах — неизмеримая глубина, ими мы в печали утешаемся, они — узда воздержанию” [3, т. 1, с. 165-166].

Представления о философии в средневековой Руси

В древнерусских текстах, которые мы находим в памятниках письменности, даже и в самых ранних, присутствуют термины “философ”, “философия”, “философствовать”, анализ которых показывает вкладываемое в них полисемантическое содержание. Под философами разумели: античных мыслителей, писателей, ученых (Платона, Сократа, Демосфена, Вергилия, Галена); представителей патристики, мучеников, исповедников христианства (Максима Исповедника, Иоанна Дамаскина, Юстина Мученика); просветителей и проповедников (Константина-Кирилла, греческого богослова, произнесшего «Речь философа» перед князем Владимиром); мастеров экзегезы (Климента Смолятича, Максима Грека); деятелей искусства, умевших воплощать мудрость эстетическими средствами (Феофана Грека, Андрея Рублева); способных к необыденному мышлению людей духовного склада вроде князя Владимира Волынского, о котором сообщается в Ипатьевской летописи: „Владимир же разумел притчи и темные слова и разговаривал с епископом много о книгах, ибо был великий книжник и философ, какого не было по всей земле и после него не будет”. Последняя фраза имеет этикетное значение, что свидетельствует о высоком статусе звания “философ” на Руси.

Кроме опосредованных представлений о философии через образы ее носителей чрезвычайно важно знать непосредственные о ней суждения, выраженные в определениях философии. Крупнейшим авторитетом в данной области был св. Иоанн Дамаскин, византийский богослов, гимнограф, мыслитель VIII в., “Фома Аквинат Востока”. В основополагающем сочинении «Источник знания», состоящем из трех частей, первая — «Философские главы», часто называемая «Диалектикой», — содержит шесть дефиниций философии: „Философия есть познание сущего как такового... познание божественных и человеческих вещей... помышление о смерти произвольной и естественной... уподобление Богу в возможной для человека степени... искусство искусств и наука наук... любовь к мудрости”. Затем, следуя перипатетической традиции, Дамаскин дает восходящую к Аристотелю классификацию философии как совокупности всех знаний и ее деление на теоретическую, включающую богословие, фисиологию, математику, и практическую, состоящую из этики, экономики, политики [34].

Подобные весьма основательные суждения о философии постоянно присутствуют в памятниках древнерусской письменности вплоть до XVII в., причем они подвергались уточнениям, как это пытался сделать Андрей Курбский в новом переводе «Диалектики» с дополнением византийской системы философского знания латинскими нововведениями, и творческой переработке, что осуществил митрополит Даниил, добавив к шести дефинициям отца церкви три своих в трактате «О философии внимай разумно, да не погреши». Известны также определения философии Максима Грека, Симеона Полоцкого, Юрия Крижанича и других мыслителей допетровского периода, дающие в совокупности достаточно серьезные и разнообразные о ней представления, бытовавшие в древнерусской среде [25, т. 41, с. 357-363].

София Премудрость Божия

Отдельно следует остановиться на определении философии, данном св. Константином-Кириллом. В посвященном ему житии, авторство которого приписывают его ученику св. Клименту Охридскому, под философией понимается “знание вещей божественных и человеческих, насколько человек может приблизиться к Богу, который учит человека делами своими быть по образу и подобию сотворившего его”. Это первая славянская дефиниция философии, сходная со вторым и четвертым определениями Дамаскина и связанная с платоновской идеей о приближении к Богу и библейской идеей о творении человека. Кроме аналитического определения философии, в жизни первоучителя проступает образно-поэтическое о ней представление, когда божественная истина предстает перед юным еще подвижником в образе Софии Премудрости, сияющей неземной красотой. В пророческом сне происходит таинство духовного обручения, напоминающее схожую сцену в житии св. Григория Назианзина.

Образ Софии Премудрости Божией, вдохновенный синтез библейской девы Мудрости из Книги Притч и эллинской Афины Паллады, стал одним из ключевых в русской философской традиции. Он проходит сквозь всю тысячелетнюю историю отечественной культуры и живет в многообразных ее творениях — от величественных кафедральных храмов Киева, Новгорода, Полоцка, Вологды, Тобольска, великолепных икон и фресок, гимнографических сочинений, произведений пластики до софиологических трактатов Нового времени. Следует, однако, заметить, что этот образ изначально был в определенной мере связан с гностическими и иными нехристианскими течениями; это иногда заставляет ортодоксальное православие относиться к нему настороженно, что, конечно же, оправдано в охранительно-догматическом плане, но сужает поле интеллектуальной мыслительной деятельности в культурно-историческом отношении. Споры об отечественной софиологии продолжаются до сего дня, причем спектр оценок весьма широк: от квалификации ее как чуждой ереси до признания софийного начала в качестве одного из наиболее плодотворных и сущностных для отечественной традиции.

Классификация письменных памятников

Обратимся к важнейшему источнику по русской отечественной раннесредневековой мысли — памятникам письменности. В быстро развивавшейся и достигшей расцвета древнерусской книжности домонгольского периода можно выделить три вида источников: переводная литература, общеславянская православная, местная оригинальная. В рамках первого типа необходимо указать прежде всего на библейские тексты, творения отцов церкви, христианско-герменевтические сочинения, хроники, агиографию. Доминировавшая богословская и богослужебная литература интерпретировала кардинальные проблемы субстанционального характера — творение мира, первооснову бытия, сущность человека, мировую историю, борьбу добра и зла.

Немало ценных в философском отношении произведений было заимствовано из южнославянской письменности. Среди них «Шестоднев» Иоанна Экзарха Болгарского, где глубокомысленно натурфилософски интерпретируются шесть дней творения, смысл философствования определяется как поиск истины, познание природы и генезис всего сущего: „Елма же философии подобает истины искати, да сущия всего увесть естьство и род како есть”. В энциклопедическом «Изборнике 1073 г.», называемом у болгар «Симеоновым сборником» (по имени царя Симеона, время правления которого — расцвет, “золотой век” раннеболгарской литературы; тогда и был переведен данный памятник с греческого протографа), мы находим немало статей Максима Исповедника, Федора Раифского, Юстина Философа, Иоанна Дамаскина с глубоким богословско-философским содержанием, а также первый в отечественной письменности перевод трактата по поэтике «О образах» Георгия Хировоска, где объясняются двадцать семь поэтических тропов: аллегория (“инословие”), инверсия (“возврат”), гипербола (“лихоречье”) и др.

Среди оригинальных древнерусских творений выделяется «Слово о законе и благодати» первого митрополита из русичей Илариона, сведения о котором весьма скупы: точно известна лишь дата его поставления на митрополитский престол — 1051 г. «Слово» состоит из трех частей. В первой смысл мировой истории открывается в переходе от ветхозаветного закона, хорошего для одного народа, к новозаветной благодати, открытой всему человечеству. Во второй прославляется крестившаяся Русь, в третьей воздается хвала князю Владимиру, его отцу храброму Святославу и мудрому сыну Ярославу. Христианский универсализм Илариона соединяется с патриотическим пафосом; он как бы предвосхищает будущую концепцию "Москвы — Третьего Рима”, уподобляя св. Владимира византийскому императору св. Константину, провозгласившему в IV в. христианство в качестве официальной идеологии Римской империи [10, с. 81].

Вторым митрополитом негреком был Климент Смолятич, автор нескольких сочинений, из которых наиболее интересно «Послание к пресвитеру Фоме». В нем, отвечая на упрек адресата в увлечении философией, митрополит пишет, что нужно не слепо следовать Святому Писанию, но толковать его “потонку”, раскрывая внутренний смысл почитаемых текстов. Выступая как мастер экзегезы, Смолятич истолковывает ряд библейских символических образов, в том числе образ Софии Премудрости Божией, создавшей храм на семи столпах: „Премудрость есть Божество, храм — человечество, семь столпов — семь вселенских соборов, утвердивших веру христианскую”.

В качестве историософа, дающего нравственно акцентированное объяснение хода мировой и отечественной истории, выступает летописец Нестор, один из создателей первого общерусского свода «Повесть временных лет» в начале XII в. и автор первого произведения отечественной агиографии «Жития Феодосия Печерского», где он проявил себя как писатель-мыслитель, обращающийся к морально-антропологической и аскетической тематике.

Что касается преподобного Феодосия Печерского (ок. 1036-1074), то бывший вместе с преподобным Антонием Печерским основателем русского монашества инок представлял собой яркую личность аскета-подвижника, который “премудрен философ яви ся”, т.е. превзошел философов своей мудростью, ибо он учил не тому, как надо рассуждать, но тому, как надо жить. В житии преподобного рассматривается ряд поучительных сюжетов, имеющих морально воспитующий, нравственно назидательный и отечески учительный характер, в том числе обличения неправедной власти, защита убогих, забота о Русской земле. От Феодосия сохранилось несколько сочинений, кратких, безыскусственных, удивительно проникновенных, полных нелицемерного участия к страждущим и обличения возгордившихся [25, т. 5, с. 159-194].

Оценка состояния философского знания на Руси

В этой связи полезно вспомнить, что в Древней Руси осуждалось “философское кичение” как самонадеянность индивидуального разума и восхвалялось “смиреномудрие” как более достойная позиция — реальное понимание ограниченности человеческих возможностей перед беспредельностью мироздания. Кроме того, вся философская традиция делилась на “внутреннюю”, христианскую, боговдохновенную, направленную на спасение души человеческой, и “внешнюю”, ориентированную на познание окружающего бытия, приобретение полезных знаний, но не ведущую к совершенствованию человека. Поэтому предпочтение отдавалось первой, но отнюдь не отметалась и вторая. Как писал позднее Максим Грек, например, о логике, что она весьма полезна “для исправления ума”, но нельзя “хитроумными силлогизмами” испытывать глубину и праведность христианского учения, равно как нельзя нравственно совершенствоваться с помощью прикладного знания. Налицо доминирование аксиологической установки перед инструментально-прагматической.

В подобном же ключе построены сочинения св. Кирилла Туровского (ок. 1130-1182), именовавшегося “Златоустом, паче всех просиявшим на Руси”. Характерна философски назидательная «Притча о человеческой душе и теле». Слепец (аллегория души) и хромец (аллегория тела), объединившись, совершают преступление, расхищая порученный им виноградник. Из авторского объяснения читатель узнает, что “вертоград” есть символ благоустроенного бытия, огражденного стенами нравственных заповедей. Хозяином является сам Творец, сурово наказывающий за преступление. Помимо отвлеченно морализирующего аспекта, это сочинение имело острую публицистическую направленность. Кирилл порицал в нем князя Андрея Боголюбского, действительно прихрамывавшего, и его ставленника епископа Феодора, задумавших отделить и возвысить Владимирское княжество. Размышления о средствах и цели, о преступлении и наказании принадлежали к числу наиболее популярных в отечественной литературе и философии с самого раннего периода [25, т. 12, с. 340-347].

Тип редкого для допетровской Руси светского мыслителя представляет великий князь Владимир Мономах, занимавший киевский престол в 1113-1125 гг., по материнской линии внук византийского императора Константина Мономаха. На склоне лет он создал «Поучение», сохранившееся в единственном списке в составе Лаврентьевской летописи и представляющее один из древнейших жанров в мировой литературе — наставление отца своему сыну, своеобразное духовное завещание, передача выстраданного жизненного опыта юному поколению. После смиренного вступления о “страхе божием”, что в средневековой семантике означало постоянную память об ужасе греха и стремлении к спасению души, Мономах кратко и убедительно выражает свои мысли: „Уклонися от зла, сотвори добро, взыщи мира... Старыя чти яко отца, а молодыя яко братью... Лже блюдися и пьянства и блуда, в том то душа погибает и тело... Научися, верный человек, быти благочестию деятель” [3, т. 1, с. 392-413].

Подобно многим средневековым авторам, князь обращается к Псалтыри, бывшей одним из наиболее почитаемых ветхозаветных сочинений и оказавшей значительное влияние на всю топику древнерусской культуры. Она стала книгой, обязательной для изучения после Азбуки и Часослова. Концентрированная мудрость выражена в тексте псалмов в яркой поэтической и символической форме. Редкий памятник средневековья обходится без цитат, толкований, реминисценций, образов, связанных с этим древнейшим гимнографическим сочинением. Велико его значение в богослужебной и монашеской практике вплоть до сегодняшнего дня.

Современником князя был грек митрополит киевский Никифор, оставивший несколько творений, из которых наиболее ценно в философском плане «Послание к Владимиру Мономаху о посте». В нем раскрывается сложная диалектика человеческой души путем выделения трех составляющих ее начал: “словесного” — разумного, мыслящего, божественного; “яростного” — стихийного, оргического, эмоционального; “желанного” — волевого, целенаправляющего. “Тричастная душа” действует по всему телу “пятью слугами”, т.е. пятью органами чувств. По давней эллинской традиции (подобно Платону в диалоге «Федр») митрополит передает динамику души через символический образ несущейся колесницы, где разум выступает в роли возничего. Он пишет также о значении поста, который “творят вси языци” для укрощения языческой невоздержанности, о роли зрения и слуха в познании мира, о гносеологической функции памяти и многом ином. Через подобные сочинения на Русь проникали элементы высокой греческой философской традиции [8, с. 82-87].

Одним из самых ярких памятников афористической мысли является «Моление», или «Слово», Даниила Заточника, загадочного автора рубежа XII-XIII вв., о котором существует много гипотез, но нет никаких достоверных сведений. Будучи представителем своеобразной средневековой интеллигенции, “одержимым нищетою”, считавший себя “ратником духа”, мыслящей личностью, он обращается к князю, ища его покровительства. «Моление» буквально искрится, переливается, как драгоценными камнями, перлами образной мысли, заимствованными из святоотеческой литературы, народной речи и созданными самим автором: „Да разверзну в притчах гадание мое... Сердце бо смысленаго укрепляется в телеси его мудростью... Злато сокрушается огнем, а человек напастьми... Очи бо мудрых желают благых, а безумнаго — дому пира”. Некоторые афоризмы Заточника вошли в сборники сентенций, подобные «Пчеле», его имя упоминается в древнерусской книжности наряду с признанными авторитетами почитаемой литературы.

Подводя итоги краткого рассмотрения Киевского периода, можно сказать, что уже в домонгольскую эпоху на Руси сложилась характерная для отечественного средневековья философская мысль в разнообразии жанров, источников, имен, интенций развития, о чем свидетельствуют историософия летописцев, провиденциализм митрополита Илариона, экзегеза Климента Смолятича, притчи Кирилла Туровского, этика монашествующих пр. Феодосия Печерского и мирская этика Владимира Мономаха, философская антропология митрополита Никифора, афористика Даниила Заточника [7]. Тогда же были заложены устойчивые традиции отечественного философствования, о которых говорено выше.