Первые греческие мудрецы-философы

Еще до того, как возникла философия, грекам уже было хорошо известно, кто такие жрец, поэт, врач, законодатель. И “вдруг” появляется еще одна, незнакомая прежде социальная фигура — мудрец, в более поздней терминологии — философ. Но довольно быстро мудрецы, затем философы становятся заметными в системе древнегреческой культуры. К ним привыкают. Привыкают и к их спорам, которые занимают все более важное место в жизни древнегреческого полиса. Более того, обнаруживается, что крупный греческий город без философских дискуссий немыслим. Читайте, скажем, диалог Платона «Протагор»: здесь описывается, как восприняли в Афинах приезд софиста Протагора. Встреча людей, способных вступить в спор с известнейшим софистом и учителем мудрости, трактуется как важное интеллектуальное событие.

О первых древнегреческих мудрецах известно очень мало. Точных сведений здесь почти нет. В литературе о ранней древнегреческой философии все свидетельства, как правило, приводятся с оговорками.

В принципе принято начинать повествование о пред-философии с упоминания о семи греческих мудрецах и о первейшем из них — Фалесе Милетском. Но скепсис относительно тех или иных утверждений, связанных с жизнью и деятельностью Фалеса, доходит до вопроса просто обескураживающего: а был ли Фалес? Некоторые авторы считают, что такого философа вообще не было. Но и тогда, когда соглашаются с тем, что такой философ существовал, выдвигают несколько версий относительно времени жизни Фалеса Милетского. Тем не менее считается, что есть одна, по крайней мере, точная дата, связанная с его жизнью, — 585 г. до н.э., когда в Милете было солнечное затмение и когда, как утверждают, Фалес его предсказал. Если Фалес предсказал солнечное затмение, то он, скорее всего, уже был человеком зрелого возраста. Следовательно, VII-VI вв. до н. э. и есть приблизительно определенное время жизни Фалеса Милетского и, может быть, других древнегреческих мудрецов.

Спорно, что именно, какие идеи и утверждения могут быть приписаны — или не приписаны — Фалесу Милетскому. Не очень ясно, действительно ли именно он совершил те открытия или доказал те математические теоремы, которые связывают с его именем. Но, тем не менее, почти нет споров о том, что в это время кто-то совершил такие открытия и представил данные доказательства.

Таким образом, мы можем воспользоваться тем, чего не отрицают даже скептики: в VII-VI вв. до н. э. кто-то и как-то подошел к предфилософии, задав древнегреческой культуре те изменения, те параметры, формы деятельности, которые впоследствии привели к возникновению философии в более точном смысле слова, к философии развитой и широко дифференцированной.

О Фалесе и других первых древнегреческих мудрецах разные философы часто высказывают прямо противоположные суждения. Одни (скажем, Аристотель) говорят о Фалесе как о практичном человеке, который твердо стоял на земле и был весьма изобретательным в житейских делах (10; 107-108)¹Здесь и далее фрагменты и свидетельства ранних греческих философов даются в переводе А.В. Лебедева по изданию: Фрагменты ранних греческих философов М., 1989. Ч. 1. (Номера фрагментов и страницы указаны в тексте.).. Другие авторы (Платон), напротив, считают Фалеса погруженным в отвлеченные рассуждения мыслителем, которого совершенно не интересовали практические дела.

Фигура Фалеса, как было сказано, поистине легендарна. Вокруг его имени такое количество всяких интерпретаций, что отделить историческую реальность от легенд невозможно. Но можно создать исторически и логически правдоподобный образ первого мыслителя — все равно, был ли это Фалес или какой-либо другой мудрец, — образ самой его деятельности.

Можно считать достоверными свидетельства, согласно которым Фалес был купцом, мореплавателем, строителем мостов, вообще человеком очень активным в различных областях древнегреческой практики. Важно подчеркнуть: то была практика, уже требовавшая некоторых технических знаний, конечно, на их античном уровне. Знаний о кораблях и кораблевождении, об ориентировании кораблей в море, т.е. первых астрономических знаний. Фалесу-инженеру приписывают также создание некоторых ирригационных приспособлений.

Есть немало исторических свидетельств об интересе Фалеса к государственным делам, об участии его, выражаясь современным языком, в “социальной экспертизе”. Так, Геродот сообщает о совете Фалеса согражданам-ионийцам “переселиться в Сардинию” и основать там ионийское государство (4; 105). Он же приписывает Фалесу сбывшееся предсказание о ходе войны между лидийцами и мидянами (5; 105).

Фалес дал, по свидетельству того же Геродота, политический совет ионийским городам-государствам — объединиться в более тесный союз. То был глубокий и истинно мудрый совет. Не потому ли, что политическое единство стало настоятельной проблемой, первые греческие мудрецы так настойчиво проводят мысль о единстве мира? Они мыслят весь мир компактным, целостным. Как видим, космическая, абстрактная философская мысль о единстве рождалась и подкреплялась социальной практикой.

Речь уже шла о “семи мудрецах”, древнейших мыслителях Греции. Имя Фалеса в “списке” семи мудрецов повторяется чаще всего. Может быть, Фалес и был самым популярным, самым мудрым из них. Об этом есть немало легенд. Как утверждает Диоген Лаэртий (Лаэртский), рыбаки нашли в море треножник; милетцы решили отдать треножник самому мудрому. Отдали Фалесу, тот передал другому мудрецу, другой — третьему. Но в конце концов треножник все-таки вернулся к Фалесу. По другим свидетельствам, мудрейшему из мудрейших эллинов предназначался кубок царя Креза, и по кругу вернулся он к Фалесу, что запечатлено в древних стихах: “...и сколь мудр среди семи мудрецов Фалес в наблюдении звезд!” (1; 101-103).

То, что мудрецы еще не полностью отрываются от конкретного дела, придает в глазах греков их мудрости особый вес. Построить мост — дело вполне конкретное, ясное и осязаемое. И греки, в массе своей люди практичные, ценившие эффект действия, реальную пользу знания, наверняка с сочувствием относились к человеку, умевшему постоять за себя, проявить сметку в трудных практических обстоятельствах. Про Фалеса передавали в древности и такую легенду (ее с большой охотой повторил Аристотель): „Рассказывают, что когда Фалеса, по причине его бедности, укоряли в бесполезности философии, то он, смекнув по наблюдению звезд о будущем [богатом] урожае маслин, еще зимой — благо у него было немного денег — раздал их в задаток за все маслодавильни в Милете и на Хиосе. Нанял он их за бесценок, поскольку никто не давал больше, а когда пришла пора, и спрос на них внезапно возрос, то стал отдавать их внаем по своему усмотрению и, собрав много денег, показал, что философы при желании легко могут разбогатеть, да только это не то, о чем они заботятся. Вот каким образом, говорят, Фалес выказал свою мудрость” (10; 107).

Иначе пишет о Фалесе Платон: „Рассказывают, Феодор, что, наблюдая звезды и глядя наверх, Фалес упал в колодец, а какая-то фракиянка — хорошенькая и остроумная служанка — подняла его на смех: он, мол, желает знать то, что на небе, а того, что перед ним и под ногами, не замечает” (9; 107). Эта маленькая житейская картина тоже по-своему характерна для жизни античного общества.

Мифология и пред-философия

Бросается в глаза связь древнегреческой философии с мифологией. Сказанное относится не только к милетской школе, но и к более поздним философским учениям, например к философии пифагорейцев, элеатов, Платона. Мифологическая форма внутренне спаяна именно с начальными этапами пред- и собственно философствования. Мифология была первой попыткой абстрактного объяснения, ответа на вопрос: почему, в силу каких причин, под влиянием чего или из чего возникло все существующее? Иными словами, в древнегреческих мифологических или полумифологических текстах постепенно накапливались сведения объективного характера и предпринимались первоначальные попытки объяснения мира. Так, Гесиод написал поэму «Теогония», что означает “происхождение богов”. Хорошо известны поэмы Гомера. В греческой литературе мощный пласт образует мифологическая поэзия, а это по существу своды опоэтизированных мифов. Мифы прежде всего содержат житейские знания и исторические свидетельства. Но, например, в сочинениях Гесиода раскрываются мысли человека, который пытается осознать не только то, что он непосредственно наблюдает и переживает. Его, как и многих греков, волнуют весьма отвлеченные вопросы, на которые он сам не мог дать ответ, но которые уже не мог не поставить. Например, вопрос: откуда возникли, как родились боги? Постановка этого вопроса уже не чисто религиозная. Так в пределах самой мифологии появляются мысли о генезисе богов. А они по существу перерастают в рассуждения о генезисе мира. Таким образом, в поэмах Гесиода ставится проблема рождения мира из первоначального хаоса, рождения под знаком объединения противоположностей. Обращаясь к Музам, автор поэмы спрашивает:

Скажите, как родились вначале боги и земля,
И реки, и беспредельное Море, бушующее волнами,
И сверкающие звезды, и широкое Небо — горе,
И как распределили богатство, и как разделили почести,
И как впервые заняли складчатый Олимп.
Об этом скажите мне, Музы, чьи жилища на Олимпе
С самого начала, и скажите, что из них возникло первым.

Музы отвечают: „перво-наперво возник Хаос, из Хаоса родились ‘широкогрудая’ Гея (Земля) и ‘туманный’ Тартар, и Эрос (‘прекраснейший среди бессмертных богов’); из Хаоса же родился Эреб (Мрак и Ночь)”. Далее излагается подробнейшая версия поочередного возникновения богов, а заодно и природных явлений, стихий. Мифологическая история возникновения мира доводится до того состояния, когда возникшие боги начинают совершать те или иные поступки, “вмешиваться” в жизнь людей. Тут кончается поэма Гесиода. Но в этом пункте — где боги уже “воздействуют” на людей — начинаются поэмы Гомера.

Для последующего возникновения философии существенно то, что уже поставлен вопрос о рождении мира, небесных тел, земных и небесных стихий. Человек бросает взгляд на мир в целом, пытается представить себе и его рождение, и его единство.

Мифология уже создала несколько типических объяснительных конструкций. На некоторые общие структуры мифов и стало впрямую опираться первоначальное греческое философствование. Например, в древних мифах, в том числе, как мы убедились, у Гесиода, есть идея о первоначальном Хаосе, из которого возникает Земля и в какой-то момент рождается Мировой океан. Идея о Мировом океане — коренная для мифологии. Во многих мифах, западных и восточных, тоже есть такая идейная конструкция: мир как бы рождается, появляется из еще более обширной водной стихии. Водная же стихия считается изначальной. Правда, предполагается, что в более поздние времена от огромного Мирового океана остаются только какие-то его части. Но вода по-прежнему и навсегда считается первоистоком всего существующего. Кто бы ни был Фалес, для его философии мифология дала почти готовую структуру, на которую мудрец опирается, но все же, перетолковывая ее, использует не чисто мифологическим образом.

И здесь самое время задаться вопросом: почему и в каком смысле философ уже не является создателем и потребителем мифа, хотя он, как и всякий грек, в своей повседневной жизни окружен мифологией; более того, во многом в языке, образах, способах мышления — не свободен от мифологии? Миф объясняет данное событие в природе волей божества. Причина как бы “выводится” за пределы самой природы — перемещается в иную, занебесную область, вверяется богам. Неверно было бы преуменьшать значение такого хода мыслей и для философии. Ведь "отделение” причин от вещей — процедура мысли, которая пролагает путь более абстрактному осмыслению истоков, первоначал, т.е. пролагает путь философии и науке. Но от такого религиозного (теологического в широком смысле, т.е. сводящего причины к воле, промыслу Бога) объяснения философия обязательно должна отталкиваться, уходить. Ведь “отрываться” от богов, как бы “усыплять” их наблюдение и попечительство за отдельным человеком для мифологически ориентированного грека было поначалу просто невозможно. Об этом красноречиво повествует Гомер (Илиада, XIV; 245) устами божества, “ответственного” за сон, усыпление:

Кого-нибудь другого из вечносущих богов
Я бы легко усыпил, будь это даже потоки реки
Океана, который всем — прародитель...
Но к Зевсу, Кронову сыну, я не смею приблизиться,
Ни усыпить его — разве только он сам велит.

Философия как раз и начала свое обращение к самой природе прежде всего с “потоков реки Океана”, где все же было легче “усыпить” божества. Для древнего мира это было делом чрезвычайно трудным. Серьезный шаг вперед, который делает она в своем процессе освобождения от мифологии, заключается в возвращении самой природе причины того, что в ней, в природе и с нею, с природой происходит.

Мифология, как уже говорилось, фактически поставила интереснейшие вопросы: из чего все рождается и во что все разрешается? Чем все существующее управляется? Где первооснова всего? Философия же, в определенном смысле заимствовав сами вопросы у мифологии, религии, сформулировала их в более “чистой” форме. Самое же существенное — она стала отвечать на более “чистые” вопросы с помощью учения о первоначале. А первоначало мыслилось как нечто в принципе единое с природой. Основной вывод: в отличие от мифологии и религии сама природа, а не что-то внеприродное, у первых древнегреческих философов становится причиной всего того, что происходит в природе и с природой.

Пред-наука и любовь к мудрости

При изучении исторических свидетельств о древнегреческих мудрецах исследователи сталкиваются и с такой противоположностью: кто были они — “ученые” или “философы”?

Оба слова не случайно взяты в кавычки: говорить о греческих мыслителях, в особенности о первых, например о Фалесе Милетском, именно как об ученых и философах можно лишь с большой натяжкой. Какие научные знания приписываются Фалесу? Как уже говорилось, ему приписывается (Цицероном и другими авторами) предсказание солнечного затмения (5; 106). Но, во-первых, многие сомневаются, что Фалес действительно смог такое предсказать. Другие авторы допускают, что Фалес мог предсказать затмение, но считают это предсказание скорее не научным, а практическим. Ведь и до него некоторые люди предсказывали затмения, наблюдая известную повторяемость явлений, делая некоторые практические астрономические расчеты. Правда, Фалесу Милетскому приписывают (Диоген Лаэртий и др.) серьезные астрономические труды: «О солнцевороте», «О равноденствии» (1; 100). Ни одной строчки из них, однако, до нас не дошло в подлинниках. Есть только переложения. Но существование подобных астрономических трудов у Фалеса вполне вероятно. (К тому времени полупрактические, полунаучные сведения астрономического характера были уже довольно обширны.) В них, например, могла идти речь о применении астрономических знаний к морскому делу. Вполне возможно, что Фалес написал некую «Морскую астрологию», обобщив опыт мореплавателя и купца, который он накопил, путешествуя на Восток, в частности в Египет.

Известно, что первые греческие мудрецы ездили за знаниями в Египет. Не вызывает сомнения восточное происхождение греческого свода астрономических знаний. Историки, доксографы (Плутарх, Иосиф Флавий, Ямвлих), более поздние исследователи документально подтвердили это (11; 108). Но что нового внесли греки в эти знания, в особенности астрономические? Ведь и финикийцы, и египтяне уже достаточно широко применяли имеющийся у них свод астрономических знаний и к мореплаванию, и к земледелию, и к другим областям человеческой практики. Вполне возможно, что Фалес, путешествуя, попал и в Финикию (есть даже предположения, что Фалес был финикийцем по происхождению, хотя большинство исследователей все-таки сходятся на том, что он был милетец). Из финикийской и египетской астрономии в те столетия уже было известно, как ориентироваться в море по звездам. Научившись всему этому у финикийцев, греки существенно упростили и усовершенствовали ориентирование движения кораблей по звездам. Сосредоточение мысли Фалеса на теме моря и звезд исследователи не без оснований возводят именно к практике мореплавания, где знания или имели практический, эмпирический характер, или приобретали вид преднаучных фантазий.

В связи с астрономией накапливались и иные знания, появились новые проблемы и темы. Например, уже у финикийцев, египтян и греков произошло изменение календаря. Раньше был в ходу лунный календарь, но постепенно наметился переход от лунного года, от лунного цикла на солнечный цикл, на так называемый солнечный год. Как раз в эпоху Фалеса Греция вместе с другими ближайшими к ней регионами цивилизации перешла уже и к близкому современному делению года на месяцы, дни, т.е. перешла к солнечному календарю. И часто накопление такого рода знаний связывается с именем Фалеса. Вот свидетельство Апулея: „Фалес Милетский, несомненно самый выдающийся из тех знаменитых семи мудрецов (он ведь и геометрии у греков первый открыватель, и природы точнейший испытатель, и светил опытнейший наблюдатель), малыми линиями открыл величайшие вещи: круговороты времен года, ветров дуновения, звезд движения... громов дивные громыхания; планет (sidera) извилистые пути, Солнца годичные повороты... а также [объяснил] нарождающейся Луны прибывание, стареющей — убывание, затмевающейся — преграды. Мало того, уже на склоне старческих лет он придумал божественный расчет [~ пропорцию, ratio], относящийся к Солнцу, [вычислив] сколько раз своей величиной [= диаметром] Солнце меряет ту окружность, которую пробегает...” (19; 112-113). Это свидетельство, скорее всего, приписывает легендарному Фалесу свод знаний, накопленный в ту отдаленную эпоху разными людьми.

Вполне возможно, однако, что в астрономических сочинениях Фалеса уже по-новому обсуждался вопрос о светилах и планетах. Он давно занимал греков, да и не только их. Модель космоса формировалась постепенно, но ко времени Фалеса, очевидно, Космос уже был разделен на семь кругов. В эпоху Фалеса в астрономических знаниях фигурировали те планеты, которые впоследствии получили названия Луны, Солнца, Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна. Астрономические сведения практического плана и толка уже соединялись с более абстрактными рассуждениями о планетах. Например, обсуждался вопрос, какой формы планеты. Казалось бы, понаблюдав за Солнцем или за Луной, можно было легко ответить на этот вопрос: раз видится диск, значит, мы видим заполненную чем-то телесным окружность. Следовательно, можно предположить, что планеты имеют форму шара. Аналогичными могли быть представления о Земле: рассуждая о шарообразной форме других, видимых глазу планет, оправданно заключить, что и Земля имеет форму шара. И мысль о том, что Земля шарообразна, высказывали некоторые греческие ученые и философы. Но идея о шарообразности Земли в то время, как ни странно, вовсе не была самой популярной. Она обсуждалась лишь как одна из возможных версий.

Чтобы понять причины подобного состояния философских идей о космосе, стоит внимательнее присмотреться к характеру астрономических знаний Фалеса и его последователей Анаксимандра и Анаксимена и осмыслить весьма тонкое для древности относительное отличие астрономии как делающей самые первые шаги науки от астрономии как свода чисто практического знания. Когда мореплаватель ориентируется по некоему созвездию, по расположению планет, ему, вообще говоря, не нужно ничего другого, кроме некоторых практических сведений. Для того, скажем, чтобы плыть в Эгейском море, лучше всего Малую Медведицу держать справа или слева по курсу, в зависимости от того, в какую сторону плывешь. Почему именно так, мореплавателю знать не столь важно. Ему также нет необходимости вникать в вопросы о том, какова форма звезд, по которым он ориентируется, планет, которые он наблюдает.

Когда мифология задавалась вопросами: почему, как устроены космос и его тела, то от творцов мифов никто не требовал доказательств. Например, если они утверждали: Земля — огромное тело, имеющее форму шара, то создатель мифа мог бы для доказательства сослаться на что угодно — на предание, на богов. А вот первый греческий мудрец, делая какие-то астрономические заключения, уже должен был представить соображения, доказательства конкретного характера или теоретического абстрактного порядка. Как можно было в то время доказать шарообразность Земли? Лишь использовав для этого какие-то теоретические соображения, и некоторые философы пробовали это сделать. Но какие то были “доказательства”? Главным образом эстетические. Так, пифагорейцы считали, что шарообразная форма наиболее совершенна. Круглое тело считалось пластичным, красивым. Поэтому нашей Земле — по законам гармонии и совершенства — лучше всего быть шаром. Но ведь, если рассуждать абстрактно, планета, которую мы видим круглой, не обязательно имеет форму шара. Вполне логично предположить, что к нам обращен каким-то своим донышком некий цилиндр. И предположение о том, что Земля и другие планеты имеют форму цилиндра, этого весьма популярного у античных исследователей геометрического тела, — одно из самых распространенных в философии того периода.

Эмпирически ясные доказательства шарообразности Земли, вообще говоря, люди получили, когда смогли совершить кругосветное путешествие или когда полетели в космос, никак не раньше. Правда, теоретические доказательства шарообразности Земли, а также вращения Земли вокруг Солнца были получены еще до кругосветных путешествий, тем более космических полетов. Но во времена древних мудрецов они были невозможны. Не было и не могло быть тогда эмпирически достоверных доказательств относительно космоса и планет. О космосе можно было только рассуждать абстрактно, только фантазировать. Потому так тесно связанное с практикой астрономическое знание сделалось областью свободной фантазии.

Философии было важно и удобно опереться на астрономический материал: здесь брала свое естественное начало органичная и для древней мысли, и для философии вообще идея космоса, целостного, единого мира, универсума. Вначале эта идея могла быть только плодом полумифологической, полуфилософской фантазии. Понятно, что астрономия в античности так и не стала наукой в современном смысле этого слова: почти все астрономические знания оказались более или менее фантастическими. Земля в представлении древних мудрецов-астрономов по форме уподобляется куску деревянного цилиндра, который плавает в океане. Так думал о Земле Фалес, во всяком случае такая мысль ему приписывалась. Фантазия? Да. Но существенно, что создается знание, отличное и от практических сведений астрономии, и от космогонии мифологического типа. В чем же его отличие? Прежде всего в том, что философ-астроном предлагал “образ фантазии”, на который надо было осмелиться: он выдвигал некоторую парадоксальную, необычную идею. То был полет мысли, выход за пределы непосредственного, практически данного, созерцаемого.

Здесь следует особо сказать о физике. “Фюсис” по-гречески означает “природа”. Вокруг этого понятия концентрируются размышления над природой. Впервые начинаются они не в философии. Такие понятийные “единицы” мышления, как “космос”, “земля”, “небо”, присущи сознанию всех думающих людей. Целостность неба — это реальность. Космос — и окружающий нас видимый мир природы, и рисуемая воображением невидимая целостность. И потому люди начинают размышлять над такими целостностями, еще находясь в плену мифологического сознания. Слово “фюсис”, “природа”, происходит от греческого глагола φύω, который означает “рождаю” (φύομαι “рождаюсь”). Значит, само слово говорит о том, что греки обращают внимание на подвижное, развивающееся, рождающееся, на некоторое созидательное единство, каким и является природа. И в соединении с теми мыслительными новшествами, о которых шла речь раньше, это дает существенный результат.

Природу теперь предполагается объяснять из нее самой. Значит, не ссылками на богов, “живущих” в самой вещи или вынесенных за ее пределы. И важно, что в древнегреческой науке и философии природа как целое становится объектом размышления раньше, чем люди начинают научно исследовать отдельные тела. Физика рождается, таким образом, прежде всего как космология, космогония, как учение о космосе, разумеется, в античном его понимании. По этой причине астрономия довольно быстро становится частью философского размышления, частью рассуждения о мире, о природе в целом. Природа вообще, как таковая, как единство — вот что интересует сначала мифологию, а потом уже и пред- и собственно философию. Но на вопрос о единстве природы, о природе как целом философия отвечает уже иным, чем мифология, образом. Тут намечается единство философии и зарождающейся науки: в обоих случаях предполагается предоставление доказательств. В самом деле, если то, о чем знание говорит, довольно часто не очевидно, то нужны доказательства. И вот понятие “фюсис”-“природа”. начинает расслаиваться. С одной стороны, под ним имеют в виду все то, что есть, что рождается, возникает, существует. Естественный, рождающийся и возникающий мир, взятый в его целостности, — это то, что и мы с вами тоже понимаем под природой. С другой стороны, греки словом “природа” (“фюсис”) обозначают и то, что мы назвали бы “сущностью”, но для чего также подчас используем слово “природа” (в значении: суть чего-либо). “Фюсис”, природа во втором смысле — то, что не очевидно, что нужно выявить, найти, что не совпадает с нашим непосредственным опытом относительно природы. Такое разделение путей мысли — одно из самых важных для рождения науки.

Специфику возникающей древнегреческой науки лучше всего рассмотреть на примере математики. Греки совершили в математике кардинальный поворот: они старались сформулировать задачу и ее решение самым общим образом — без отнесения к особой области деятельности. Так произошел интеллектуальный рывок от того, что Платон называл “логистикой”, т.е. от конкретной, прикладной (в современной терминологии) математики — искусства счета — к математике абстрактной. Но этим дело не исчерпывалось. Важно, что греки также и в математической науке, и, быть может, прежде всего в ней, перешли к доказательствам. Сначала не было осознано, для чего нужны доказательства, — ведь они велись по отношению к знаниям, которые и египтянам, и грекам представлялись само собой разумеющимися. Но такое доказывание оказалось очень нужным интеллектуальным процессом: мыслительная деятельность доказательства брала разгон как раз на очевидном — ясном и близком. Люди упражнялись в том, чтобы, не отрываясь от очевидного, сделать его бесспорным, неопровержимым. Методы доказательства очевидного (о чем И. Кант говорит в «Критике чистого разума»), видимо, так занимали греков, что о людях, перешедших к доказательствам (поначалу — доказательствам очевидного), сохранилась память как о величайших изобретателях. Наверное, одним из таких людей и был Фалес.

Скорее всего, на Востоке уже было известно, что углы при основании равнобедренного треугольника равны. Фалесу же приписывалось (Проклом, Евдемом) именно доказательство теоремы (20; 113). Позже Пифагор доказывал свою знаменитую теорему, развертывая уже целую систему доказательств. Как утверждают историки науки, речь опять-таки шла о теореме, которую знали и которой практически оперировали египтяне:

Относительно математических занятий первых милетских философов можно с полным основанием утверждать, что как математики они выходят на путь абстрактных обобщающих построений, опирающихся на доказательства. Это — существенные новшества в корпусе знаний античности. И, быть может, решительный шаг к освобождению от конкретности, к превращению математики во всеобщее знание и обусловил громадный прогресс самой математики. Если спорно, была ли древняя астрономия наукой (и большинство склоняется к тому, что не была), если спорят о том, можно ли считать наукой древнюю физику (тут многие историки науки полагают, что у Аристотеля, например, уже присутствует первоначальная система научных физических знаний, хотя у первых философов физика еще не была научной), то почти нет споров о научности древнегреческой математики. С первых своих шагов и до того состояния, которое в III в. до н. э. сообщил ей Евклид, математика стремительно превращалась в развитую и даже относительно законченную науку. Не случайно геометрией Евклида пользовались на протяжении всего последующего развития человечества, и она (разумеется, в обогащенном виде) была единственной научной геометрией до XIX в., пока не возникла геометрия Лобачевского-Римана. На протяжении целых столетий древнегреческие философы почти все были математиками. И лозунг-символ, который, по преданию, объявит главным принципом своей Академии Платон, звучал, как известно, так: „Негеометр да не войдет”.

То, что древнегреческие философы были математиками, можно показать на примере Пифагора, Демокрита, самого Платона. При этом нельзя упускать из виду, что в рамках философии все больше развивалось также и особое математическое размышление — о количественных характеристиках мира. А наряду с ним начинало формироваться, складываясь в обширную — более конкретную — область мысли, специальное математическое знание. Евклид уже лишь в небольшой мере философ: он главным образом математик, систематизатор античной математики. Правда, такое разделение и относительное отделение от философии больше захватывает математику, нежели другие области знания. Физику, например, которую считают наукой о телах, об их движении, античная философия гораздо дольше сохраняет под своим крылом. Но это можно сказать и о биологии, объединяющей знания об организмах.

Какого типа были биологические знания в Древней Греции? Среди них все большую роль приобретали знания описательные. Почти каждый из людей, одержимых страстью добывать новые знания, объяснять мир, в то время много путешествовал. И, попадая в другие земли, “биологи” часто стремились описать, что это за страны, как там живут люди, какие произрастают растения и какие водятся животные. Одним словом, недооценивать роль первоначальных описаний в рождении науки и философии древности было бы совершенно неверно.

Поначалу в описаниях было много фантастичного, ибо не всегда рассказывалось о виденном своими глазами, да и виденное не описывалось сколько-нибудь точно. Но со временем спрос на все более точные, объективные, как теперь говорят, описания возрастал. Ко времени Аристотеля были описаны уже сотни различных растений и животных. Собрав, систематизировав эти описания, поставив вопросы о том, что такое живое, что такое организм, Аристотель и стал одним из виднейших философов-биологов древности. Целые книги Стагирита заполнены описаниями животных, растений, их классификациями. Знание это накапливалось постепенно. Философы не только располагали таким знанием, осваивали его, но нередко были его создателями.

Другой вид описательных знаний — географические сведения : описывались страны, города, моря, составлялись карты, планы. Позже возник комплекс более или менее точных географических знаний. Но, начав почти что с нуля, как бы узаконив такой вид мыслительных изысканий, философы стали предпринимать попытки перейти от описания к установлению связей, к обнаружению сущности, к ответу на вопрос “почему?”. В те времена отвечать на подобные вопросы было очень трудно.

Тем не менее древнегреческая философия (она же физика) отнюдь не уклоняется от таких вопросов; они просматриваются уже у милетских философов. Предположительно их поставил Фалес. Но, бесспорно, они есть у Анаксимандра и у Анаксимена. Вопросы примерно таковы. Почему твердое тело способно вдруг или по прошествии времени распадаться? Почему одно тело расширяется, другое сжимается, становится больше или меньше? Почему вообще меняется состояние тела? Это вопросы и общие, и достаточно определенные, конкретные. Так, проблема сжатия или расширения тела постепенно становится одной из главных в физике. Но ведь первоначально такого рода проблемами озадачили человеческий разум именно философы.

К этой же группе вопросов примыкает следующий: тело двигалось, потом оно остановилось — почему? Как это произошло? И что такое движение? Чем движение отличается от отсутствия движения, от покоя? Для того чтобы ответить на подобные “общеконкретные” вопросы, надо было — в перспективе — осмыслить физические, материальные тела и в их относительной обособленности, и в их связи друг с другом. Сначала отдельное тело, тела являлись перед человеческой мыслью в их целостности и в их упорядоченной подчиненности миру как единству. Все это попало в поле зрения людей раньше, чем мыслители пришли к выводу, что тело можно “раздробить на части” не только физическим образом. Час физики как точной науки тогда еще не наступил. Но вопросы для нее были поставлены. Однако ответы на них долгое время давались не с точки зрения физики в собственном смысле, а с позиций философии.

Почему тело рождается и умирает? В этом вопросе для первых греческих мудрецов было не так важно, идет ли речь о человеческом теле или любом природном теле. Они ставили подобные вопросы в связь с более общей проблемой рождения и гибели. Так, проблемы будущей физики были первоначально восприняты как вопросы — точнее, как единый вопрос — самого широкого, именно философского плана: где то основание, то самое общее и то самое главное, благодаря чему все рождается и все уничтожается? Каково то, из чего все происходит и во что все “разрешается”? Что есть основание единства мира, все-порождающее и все-объемлющее?

Для грека мысль о рождении, возникновении — именно “всеобщая”; она отнесена и к природе, и к человеку, и к этическому, нравственному в человеческой жизни и человеческой мысли. Для античной мысли и тело природы, и человек рождаются и погибают в силу единой необходимости. Причем для грека-философа необходимость — уже не Бог, а некая объективная сила, от которой нельзя уйти. Это что-то вроде судьбы, но не божественной, а внутриприродной. Рождение и гибель с их первоистоками, первопричинами — самая широкая, все единящая тема философии. И мысль грека легко, органично соединяла в ней и природу, и человека, и социальную жизнь.

Главное здесь — именно то, что грек-философ одновременно и физик, и космолог, и этик. Он ищет единого ответа на все “почему” и “из чего”. Он разыскивает одно первоначало, сославшись на которое можно как бы разом осветить все проблемы, решить все задачи, касающиеся рождения, жизни, гибели, движения, изменения. И общекосмическое первоначало отыскивается не где-нибудь, а в самой природе. Кто первым ввел само слово “архе“? Об этом шли и до сих пор идут споры. Теофраст (по свидетельству Симпликия) приписывает первенство во введении терминологического новшества Анаксимандру. Другие это суждение оспаривают. Но, во всяком случае, слово это часто и уверенно употребляет Аристотель, который не случайно, а вполне обоснованно обозначил им как единым термином самую главную область поисков, а также проблемы понятия, с которыми уже пред-философия вошла в мир культуры как со своими специфическими интеллектуальными формообразованиями. Вслед за Анаксимандром (?) или Аристотелем и мы далее будем применять термин “первоначало“ к развитию ранней греческой философии.