Павел Флоренский (1882—1937)

Жизнь и сочинения

Павел Александрович Флоренский — один из самых выдающихся российских философов и богословов первой половины XX в. Обыкновенно его считают ярчайшим выразителем русского религиозного ренессанса. И это совершенно справедливо. Вместе с тем Флоренский — такой выразитель именно религиозного ренессанса начала века, в деятельности которого удивительным образом сочетались строгость ученого, вдохновение теолога, изощренность метафизического мыслителя. Флоренский был не только богословом, но также — по образованию и по увлечению — математиком; он занимался и некоторыми техническими дисциплинами; его труды, на первый взгляд чисто богословские, справедливо вписаны в историю российской философии. Он разрабатывал историю искусства и посвятил ряд работ древнерусскому искусству. При этом Флоренский был очень цельным и героическим человеком. На его долю выпал поистине тяжкий земной путь, который он прошел достойно, как истинный представитель христианства, православия, как человек, который не только проповедовал высшие религиозные ценности, но и остался верен им до конца своей трагически оборвавшейся жизни.

Родился П. А. Флоренский в 1882 г. Место его рождения — на территории нынешнего Азербайджана. Отец происходил из русского духовенства, мать принадлежала к древнему армяно-грузинскому роду. Первоначально семья Флоренского жила в Тифлисе, потом — в Батуми. В Тифлисе Флоренский поступил в гимназию, по окончании которой поступил на физико-математический факультет Московского университета. В 1904 г. он окончил университет, став профессиональным математиком. При этом интерес к теории множеств Г. Кантора сочетался в деятельности молодого Флоренского с увлечением (под влиянием аритмологии, математического учения о прерывности, разработанного российским математиком Бугаевым, отцом А. Белого) философско-мировоззренческими изысканиями. Философия математики и позже постоянно оказывала влияние на философское и богословское учение Флоренского.

Однако еще в студенческие годы произошел ряд событий, наложивших отпечаток на судьбу этого выдающегося человека. Он был увлечен литературой и философией, познакомился с некоторыми даровитыми литераторами. Молодой Флоренский подружился с Андреем Белым и пробовал свое перо в журналах “Весы” и “Путь”. Он захотел продолжить обучение и поступил учиться в Московскую духовную академию (в Троице-Сергиевой Лавре) В это время, названное исследователями “годами второго студенчества”, в душе Флоренского родился замысел книги, которая впоследствии стала одной из самых главных его работ. Эта книга, вышедшая в 1914 г, называлась “Столп и утверждение истины” В студенческие годы оформился не только замысел, но и были продуманы отдельные части этого труда. Потом работа над книгой длилась несколько лет.

По окончании Академии в 1908 г. Флоренский стал преподавать в ней философию. В 1911 г. произошло важнейшее событие его жизни: Флоренский, приняв священство, стал отцом Павлом. В 1912 г. он начал работать редактором журнала “Богословский вестник”. Это был академический журнал, в котором печатались не только чисто богословские, но и философские работы. В историко-философских исследованиях и лекционных курсах молодого Флоренского следует отметить углубленную работу над философией Платона и платонизма, которая продолжалась и далее. Оценивая вклад Флоренского в изучение платонизма, А. Ф. Лосев отмечал, что мыслитель предложил концепцию платонизма, по глубине и тонкости превосходящую многое из написанного о Платоне. Новое, что внес Флоренский в понимание платонизма, это — учение о лике и магическом имени. Платоновская идея — выразительна, она имеет определенный “живой лик”, полагал Лосев. “Живое существо, по Флоренскому, — это наглядное проявление идеи. Идея есть монада—единица, но особого рода. Идеи Платона соответствуют имени. ...Таким образом, считал он, идея Платона, единица, заключает в себе силу—субстанцию—слово, формирующее само бытие вещи”¹Игумен Андроник (Трубачев), Половинкин С. М. Флоренский // Русская философия. Словарь. М., 1995. С. 586 О жизни и сочинениях П. Флоренского см. также: Иеродиакон Андроник (Трубачев). Основные черты личности, жизни и творчества священника Павла Флоренского // Журнал московской патриархии. 1982. №4; Половинкин С. М. П. А. Флоренский: Логос против хаоса. M., 1989; Хоружий С. С. Философский символизм Флоренского и его жизненные истоки // Историко-философский ежегодник’88. М. 1988; Хоружий С. С. О философии священника Павла Флоренского // Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. И., 1990. T. 1 (I) С. VIII..

Но главным творческим делом все же была работа над уже упомянутой книгой “Столп и утверждения истины”. Это название — собственно, другое обозначение Церкви, которое дал ей апостол Павел. Итак, это прежде всего произведение о приобщении к Церкви и церковности. Флоренский называл ее также теодицеей (оправданием Бога), имея в виду разработать впоследствии антроподицею (оправдание человека). Книга постоянно перерабатывалась автором. Первый ее вариант появился в печати в 1908 г. и затем был положен в основу магистерской диссертации “О Духовной истине. Опыт православной теодицеи” (опубликована в 1913 г., защищена в 1914 г.). В 1914 г. вышел уже четвертый вариант из тех, которые готовил философ.

Потрясения в жизни Флоренского начались после Октябрьской революции. С 1918 г. гонениям подверглись церковь, теология, богословие, Духовная академия, которую власти сначала переселили в Москву, а затем и вообще закрыли специальным декретом. В 1921 г. были запрещены богослужения в Сергиево-Посадском храме, в котором отец Павел был священником. Официальная деятельность Флоренского как богослова, священника стала, таким образом, невозможной. Вместе с тем, как верно отмечают его биографы (например, один из самых видных современных исследователей наследия П. Флоренского С Хоружий) 1918—1922 гг. оказались весьма плодотворными для мыслительной, творческой деятельности Флоренского. В это время была разработана в отдельных аспектах так называемая конкретная метафизика, составившая часть нового капитального труда “У водоразделов мысли”.

В это время Флоренский создал ряд других религиозно-философских произведений, например, “Очерки философии культа” (1918), весьма интересное сочинение “Иконостас” (1922), работал над своими воспоминаниями. Флоренский также много занимался физикой и математикой, причем его исследования в области материаловедения, техники и ее применения оказались весьма плодотворными. В 20-е годы он вел научные исследования по диэлектрикам и выпустил в свет объемную книгу по данной проблеме. Одновременно продолжались его исследования в области теории искусства, особо любимой Флоренским и входившей неотъемлемой составной частью в его философско-богословское понимание мира. Отец Павел занимался практическим делом охраны памятников, пытался спасти, что становилось все труднее и труднее, предметы религиозного искусства и архитектурные шедевры. Так, Флоренский очень много сделал для сохранения памятников искусства и старины в Троице-Сергиевой лавре. Но все это были творческие аккорды чрезвычайно опасной жизни, в которой его подстерегали сначала идейные, а потом и прямые репрессии.

Уже в 1928 г. начался этот страшный путь: летом Флоренский был сослан в Нижний Новгород, потом по ходатайству сестры Горького его на некоторое время освободили, но продолжали травить в печати. 25 февраля 1933 г. Флоренского арестовали вновь; через 5 месяцев он был осужден на 10 лет заключения. Сначала отбывал срок на Дальнем Востоке, где не прекращались его творческая деятельность. Здесь видный ученый успешно занимался проблемами вечной мерзлоты. В 1934 г. семье Флоренского еще дозволено было навещать ссыльного. Но вскоре о. Павла среди других узников перевели в Соловецкий монастырь, где продержали до конца ноября 1937 г. Здесь он был приговорен к высшей мере наказания и 8 декабря 1937 г. по решению тройки НКВД Ленинградской области расстрелян.

Так окончился тернистый жизненный путь выдающегося русского ученого и мыслителя П. Флоренского.

Философская проблематика в книге “Столп и утверждение истины”

В истории русской философии Флоренскому принадлежит совершенно особое место. Его работы, как было сказано, в основном богословские. Но “Столп и утверждение истины” — одновременно и философское произведение. Нужно прежде всего сказать о самом характере и стиле этого сочинения. Книга написана в виде своеобразной личностной исповеди. Она обращена к другу. Вместе с тем перед нами — сложнейший теоретический труд. Каковы же его философские аспекты и идеи? Это философствование то чисто личностного, то онтологического, то гносеологического типа, но центром его постоянно остается непосредственное переживание личности, овладение истиной, которая дана человеку, наличествует “здесь и теперь”, живет своей жизнью. Итак, философии Флоренского свойственно прежде всего личностно-экзистенциальное начало. Очень ценно и историко-философское измерение. Для профессионального историка философии и для всех глубоко интересующихся историей мысли эта книга — настоящий кладезь мудрости. Но хотя в “Столпе...” говорится, по сути дела, о большинстве выдающихся философов прошлого, историко-философские вкрапления строго подчинены самому способу рассуждения и главному пути доказательства.

В книге Флоренского поражает огромная эрудиция автора. Он подробно выясняет историко-лингвистическую сторону тех употребляемых им терминов, выражений, которые особенно важны. Например, с этой точки зрения анализируются ключевые для книги понятия истины, бытия, противоречия. Флоренский, кроме того, замечательный лингвист, историк языка. Он оперирует сразу несколькими языками и показывает не одну только техническо-лингвистическую историю терминов, но и историю их трактовки в разных культурах. Эта трактовка тесно связана с мировоззренчески-личностным началом той или иной культуры. В книге Флоренского рассыпаны и экскурсы в историю и теорию искусства. Это книга и о проблемах красоты. Давая более общую формулировку, можно сказать: речь идет о тех личностных переживаниях, которые связаны с поиском Истины, Добра и Красоты, объединенным в идеях Бога и Церкви.

Чтобы представить содержание и идеи книги Флоренского, лучше всего сразу обратиться к тому, что он назвал Послесловием — к 14 главе I тома его труда, который и был теодицеей, т. е. доказательством Бога, точнее говоря, доказательством божественности и церковности одновременно. В Послесловии он подытоживает тот путь, который был пройден в книге. Она начинается с констанции существования двух миров: “того мира” — т. е. божественного и “этого мира”, в каком живет конечный, смертный человек. “...Мир этот, — пишет о. Павел, — рассыпается в противоречиях, если только не живет силами того мира. Антиномии раскалывают все наше существо, всю нашу тварную жизнь. Всюду и всегда противоречия! И напротив, в вере, побеждающей антиномии сознания и пробивающейся через их всеудушливый слой, обретается каменное утверждение, от которого можно работать над преодолением антиномий действительности. Но как подойти к этому камню веры?” — вот основной вопрос первых частей книги²Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. T. 1 (I). С. 483.

Прежде всего ставится вопрос об истине, а потому естественно возникает и проблема человеческого рассудка. Рассудок, согласно Флоренскому, не целен, он “рассыпается в антиномиях”, и этих антиномий бесконечное количество. Их столько же, сколько может быть актов рассудка, утверждал Флоренский. Но в существе своем они сводятся к дилемме, т. е. антиномии всех антиномий — антиномии конечности и бесконечности. “Эта противоборственность конечности и бесконечности в греховном разуме, или рассудке, есть выражение глубочайшего противоречия коренных норм самого разума в его современном, падшем состоянии. По греховной природе своей рассудок имеет закал антиномический, — пишет Флоренский, — ибо рассудок дву-эаконен, дву-центрен, дву-осен”³Там же. С. 483-484.. Например, движение разлагаемо на ряд состояний покоя, как в кинематографе, непрерывное — на множество элементов, уже неделимых и неразложимых. Иными словами, рассудок, чтобы помыслить движение, должен помыслить покой. Он должен, таким образом, пытаться соединить статическую множественность понятий и динамическое их единство. А это, по Флоренскому, невозможно сделать. Рассудок тщится также, с одной стороны, остановить мысль, с другой стороны, придать ей бесконечное движение. И вот первый подход побуждает установить тождество А, а второй — свести его к В. Первый подход ведет к закону тождества, а второй — к закону достаточного основания⁴См.: Там же. С. 485, 486.. Но если рассудок так пронизан противоречиями, если он равно нуждается сразу в обеих своих нормах, то выявляется парадокс: нормы рассудка, по Флоренскому, необходимы, но они невозможны.

К чему же мы пришли? Может быть, человеческие рассудок, разум, по природе своей антиномичные, вообще должны быть отброшены? Или, возможно, неверна идея об антиномичности разума? Однако ведь с идеи антиномичности рассудка и разума Флоренский начинает свою работу. В рамках данной проблематики естественна “встреча” с Кантом. “Кантовские антиномии — только приоткрывают дверь за кулисы разума. Но, будучи выставлены с полною сознательностью и в упор эпохе просветительства, с вызовом рационализму XVIII века, они являются великою моральною заслугою Коперника философии”⁵Там же. С. 487.. Это не значит, что Флоренский относится к Канту только положительно. В ряде пунктов он его критикует. Но здесь, в понимании рассудка, он соглашается с Кантом. Однако если рассудок антиномичен, возможен только как постоянно впадающий в противоречия, то как он возможен и возможен ли вообще? Ответ на этот вопрос и есть одна из главных целей “Столпа и утверждения истины”. Рассудок возможен, — если ему дана Абсолютно Актуальная Бесконечность. “Но что же это за Бесконечность? Оказалось, что таковой Объект мышления, делающий его возможным, есть Триипостасное Единство. Триипостасное Единство, — предмет всего богословия, — продолжает Флоренский, — тема всего богослужения и, наконец, — заповедь всей жизни, — Оно-то и есть корень разума. Рассудок возможен потому, что есть Трисиятельный Светоч, и — постольку, поскольку он живет Его Светом”. Вот почему “дальнейшую задачею нашею, — пишет о. Павел, — было выяснить, каковы формальные, и, затем, каковы реальные условия данности такового Объекта, таковой Конечной Бесконечности или Едино-сущной Троицы”⁶Там же. С. 488..

С переходом от критики рассудка к утверждению Трехипостасного Единства книга делается все более богословской, — это сочинение о вере, причем о вере в ее различных аспектах. Выясняются “что” веры и “как” веры, условия ее возникновения. Флоренский исследует разницу, напряженное противоречие между свободным актом веры и тем, что из этого следует — или геена, или подвиг. Или то, или другое. Третьего не дано. Иными словами, здесь начинают разворачиваться чисто богословские сюжеты с переходом к утверждению ни с чем не сравнимой роли церкви, церкви с ее земной и собственно человеческой стороны. Речь идет также о той психологической почве, которой в церковной жизни служат любовь и дружба. И наконец, Флоренский так завершает в I томе основную тему своей книги: “Итак, снова вопрошая себя, чту есть Столп и Утверждение истины, мы пробегаем мыслью ряд ответов, данных здесь. Столп Истины — это Церковь, это достоверность, это духовный закон тождества, это подвиг, это Триипостасное Единство, это свет Фаворский, это Дух Святой, это целомудрие, это София, это Пречистая Дева, это дружба, это — паки Церковь”Там же. С. 489.. Таков Итог. Для Флоренского огромным преимуществом наделено именно православие, потому что православие устанавливает совершенно особое отношение к церковности. Так, если в протестантизме всегда даны определенные для вероисповедания формула, символ или система формул, текст писания, то в православной церковности еще нет такой прочности догмата, утверждает Флоренский, а есть сама лишь жизнь церковная. Она же усвояется и постигается жизненно, — не в отвлечении, не рассудочно. И если применять к этой жизни какие-либо понятия, рассуждает мыслитель, то тут лучше подойдут понятия не юридические, не археологические, а биологические и эстетические. Что же тогда есть церковность? Это жизнь в духе. Каков критерий правильности этой жизни? Красота, ибо есть особая красота — духовная, и она выходит за пределы чисто рассудочного познания.

Триединство, истина, диалектика в философии Флоренского

Итак, Триединство и Троица — центральные понятия богословско-философского учения Флоренского. Но ведь они — понятия, широко распространенные в христианской философии. В чем же здесь специфика позиции Флоренского? Триединство и троица становятся синонимами истины — при том, что Флоренский иначе, чем это принято было в европейской философии нового времени, понимает соотношение истины и существования. «Наше русское слово “истина" лингвистами сближается с глаголом “есть” (истина— естина)”, — пишет Флоренский. Так что “истина”, согласно русскому о ней разумению, закрепила в себе понятие абсолютной реальности: Истина — “сущее”, подлинно — существующее в отличие от мнимого, не действительного, бывающего. Русский язык отмечает в слове “истина” онтологический момент этой идеи. Поэтому “истина” обозначает абсолютное само-тождество и, следовательно, саморавенство, точность, подлинность. “Истый”, “истинный”, “истовый” — это выводок слов из одного этимологического гнезда»⁸Там же. С. 15 — 16.. Очень важно рассуждение Флоренского об истине как своего рода живом существе, существе движущем, владеющем условием жизни и существования. Флоренский дает необычайно тонкое историко-лингвистическое толкование, из которого следует, что русский язык исторически донес соответствующее и русской философии глубинное, онтологизирующее понимание истины. Отец Павел сравнивает понимание истины эллинами и латинское слово veritas (истина), которые, как он считает, запечатлевают отчуждение истины от человека, некоторую человеческую форму, сводящую истину к чему-то или юридическому, или гносеологическому. Что же касается Флоренского, то для него очень важно чисто религиозно-теологическое понимание истины. Вот его слова: «“Что есть истина?”, — вопрошал Пилат у Истины. Он не получил ответа, — потому не получил, что вопрос его был всуе. Живой Ответ стоял пред ним, но Пилат не видел в Истине ее истинности. Предположим, что Господь не только своим вопившим молчанием, но и тихими словами ответил бы Римскому Прокуратору: “Я есть Истина”. Но и тогда, опять-таки, вопрошавший остался бы без ответа, потому что не умел признать Истину за истину, не мог убедиться в подлинности ее»⁹Там же. С. 23.. Перед нами — своего рода религиозный экзистенциализм, отождествление истины познания с истиной переживания, притом переживания христианина, видящего в самой личности Христа высшее воплощение истины.

В дальнейших рассуждениях Флоренского Истина приводится в единство с двумя другими понятиями, а именно Добра и Красоты. Эти три термина он употребляет одновременно в философском, теологическом и экзистенциальном смысле. “Истина, Добро и Красота, — пишет он, — эта метафизическая триада есть не три разных начала, а одно. Это одна и та же духовная жизнь, но под разными углами зрения рассматриваемая. Духовная жизнь, как из Я исходящая, в Я свое средоточие имеющая — есть Истина. Воспринимаемая как непосредственное действие другого — она есть Добро. Предметно же созерцаемая третьим, как во-вне лучащаяся — Красота”¹⁰Там же. С. 75. “Там же.. Затем с этими понятиями Флоренский соединяет еще и понятие Любви. “Явленная истина, — говорит он, — есть любовь. Осуществленная любовь есть красота. Сама любовь моя есть действие Бога во мне и меня в Боге; это со-действование — начало моего приобщения жизни к бытию Божественному, т. е. любви существенной, ибо безусловная истинность Бога именно в любви раскрывает себя”¹¹.

Далее следует довольно пространный историко-философский очерк, смысл которого — противопоставление понимания любви в европейской философии тому толкованию любви, которое очень важно и для Флоренского, и для российской философии вообще. Истина отождествляется с переживанием личности, но с таким переживанием, которое есть переживание самого бытия. Явленность истины — это существование, “естьность” истины. Явленность истины это и истина, и бытие одновременно. В духе такого же онтологизма должна быть понята, согласно Флоренскому, и любовь. Между тем в европейской философской традиции, возьмем ли мы Лейбница, Вольфа или Мендельсона (идеи которых он разбирает¹²См.: Там же. С. 76—77.), любовь берется скорее в психологическом аспекте. Это нововременное, “иллюзионистическое”, по выражению Флоренского, понимание, когда речь идет просто об отношении людей. Для Флоренского же, и в этом существо его теологически-философско-космического толкования любви и истины, и акт истины, и акт любви суть акты самого бытия. Они носят совершенно идеальный и в то же время космический характер. Что касается европейской философии нового времени, то она — философия не идеальная, не духовная, а вещная. В ней и любовь превращается в чисто психологическое состояние и ее как психологическое состояние, соответствующее вещной философии, нужно, говорит Флоренский, “отличать от любви как онтологического акта, соответствующего философии личной”¹³Там же. С. 83. “Там же. T. 1 (II) С. 597.. Вернемся, однако, к троичности.

Троичность, троицу Флоренский трактует не только как богословское понятие, но и как всеобщую структуру мира, как онтологическую сущность.

Например, время троично: оно делится на прошлое, настоящее и будущее. Троичность находит свое выражение в том, что в грамматике есть три грамматических лица, что о. Павел, в свою очередь, возводит к троичности семьи (ибо она состоит из отца, матери и ребенка). Флоренский полагает также, что троична личность, так как имеет три направления жизнедеятельности, а именно: телесное, душевное и духовное. И каждое психическое движение трояко по качеству, “так что содержит отношение к уму, воле и чувству”¹⁴. Иными словами, троичность — общеонтологическое устройство, и эта общезначимость должна быть доказана. Но каким образом? Соответствующий задаче метод, согласно формулировке Флоренского (во “Вступительном слове перед защитой на степень магистра”), есть диалектика. Он подчеркивает, что разумеет слово “диалектика” в его широком значении — “жизненного и живого непосредственного мышления, в противоположность мышлению школьному, т. е. рассудочному, анализирующему и классифицирующему”¹⁵Там же. С. 822.. Это не рассуждение о процессе мысли, а сам процесс мысли в его непосредственности или, как выражается Флоренский, “трепещущая мысль”. “В диалектике самое главное целостность. Тут нет отдельных определений, как нет и отдельных доказательств”¹⁶Там же. С. 823.. А что есть? Есть уплотняющийся, все глубже внедряющийся в сущность исследуемого предмета “сгусток проникновений” — совокупность процессов мысли, взаимно друг друга укрепляющих и оправдывающих. Это — как бы луковица, в которой каждая оболочка есть живой слой.

Можно утверждать, что в учении Флоренского диалектике в ее разных ипостасях придается большое значение. Первый ее аспект: рассматривается диалектика противоречий в ее историко-философском ключе. Флоренский считает, что “введение противоречий и любовь к противоречию, наряду с античным скепсисом, кажется, высшее, что дала древность. Мы не должны, не смеем замазывать противоречие тестом своих философем! Пусть противоречие остается глубоким, как есть”¹⁷Там же. T. 1 (I). С. 157.. О втором аспекте диалектики мы уже говорили: это повсеместное внедрение диалектики антиномий и в чисто богословские, и в философские рассуждения Флоренского (с прямой ссылкой на Канта и поддержкой его учения об антиномиях).

Третий аспект диалектики в учении Флоренского связан с ее личностной, экзистенциальной ориентацией. Вопреки и в противовес безличному Я нововременной философии Флоренский строит и утверждает философию личностного Я и соответственно глубоко личностной диалектики. Это чрезвычайно важный и оригинальный вклад в философскую мысль выдающегося русского философа. “Вглядывающееся Я должно быть личным и, скажу даже, более личным, нежели недоразвитое Я автора. Но оно же должно быть и целостным, и характерным. Это — конкретно-общее, символически-личное — я есть очевидно Я типическое, и, если искать ему параллели, то ближе всего оно подходит к типу в художественном произведении. Его диалектическое вглядывание лично, но оно не психологично. Оно конкретно, но его своеобразие — не случайно. Назовем я “методологическим”. И так как диалектика непременно предполагает тех... кто пере-говаривается, кто раз-говаривает, то методологическому Я соответствует методологическое же мы и другие лица диалектической драмы”¹⁸Там же. Т. 1(11). С. 825.. И, таким образом, философское осмысление истины превращается, в изображении Флоренского, в некоторое ваяние типических субъектов диалектики, в осмысление их взаимодействия. И здесь как бы смыкаются начало и конец. Ведь в начале “Столпа...” было обращение Флоренского к другу, приглашение его к со-мыслию, к сопереживанию, со-участию в творении самого произведения.

Учение о софии

В мыслительной конструкции Флоренского, одновременно богословской и метафизической, есть один элемент, о котором чрезвычайно важно сказать не только потому, что он дополняет эту конструкцию — без него нельзя верно оценить идею триединства. К тому же он, этот элемент, тесно связан с последующими книгами Флоренского. Речь идет о понятии Софии Премудрости Божьей. И собственно триединство, говорит Флоренский, дополняется еще четвертым ипостасным элементом, которым является Любовь Божия, или Мудрость Божия, именуемая Софией Премудростью. Чрезвычайно характерна та подробность, с которой Флоренский разбирает тему Софии. Он делает это потому, что идея Софии Премудрости Божьей — и очень давняя из древних традиций (в том числе традиций гностиков, традиций, проходящих сквозь всю историю христианской мысли), и весьма популярная в российском философствовании XIX —XX вв Флоренский подробнейшим образом уточняет характеристики Софии в различных религиозно-философских, метафизических учениях — именно для того, чтобы отмежеваться от них и выдвинуть свое понимание, хотя, конечно, он поддерживает некоторые оттенки толкований своих предшественников и современников.

В чем же смысл понятия Софии в метафизическом и в метафизически-богословском учении Флоренского? Во-первых, чрезвычайно важно, что София в метафизической конструкции служит носителем и символом единства, причем такого единства, которое охватывает и самую Троицу. Это также и единство Божества с миром. “София, — пишет Флоренский, — есть Великий Корень цело-купной твари [...т. е. все-целостная тварь, а не просто вся], которым тварь уходит во внутри-Троическую жизнь и через который она получает себе Жизнь Вечную от Единого Источника Жизни; София есть перво-зданное естество твари, творческая Любовь Божия”. «В отношении к твари, — продолжает Флоренский, — София есть Ангел-Хранитель твари, Идеальная личность мира. Образующий разум в отношении к твари, она — образуемое содержание Бога-Разума, “психическое содержание” Его, вечно творимое Отцом через Сына и завершаемое в Духе Святом: Бог мыслит вещами. Поэтому, существовать — это и значит быть мыслимым, быть памятуемым или, наконец, быть познаваемым Богом»¹⁹Там же. Т. 1(1). С. 327..

Именно творение бытийственности, сохранение ее возлагается на четвертую ипостась — Софийность. К Софийности в богословском и метафизическом смысле Флоренский присоединяет еще одну сторону единства, когда перекидывает мост от космического к человеческому «Если София есть вся Тварь, то душа и совесть Твари, — Человечество, — есть София по преимуществу. Если София есть все Человечество, то душа и совесть Человечества, — Церковь, — есть София по преимуществу. Если София есть Церковь Святых, то душа и совесть Церкви Святых, — Ходатаица и Заступница за тварь пред Словом Божиим, судящим тварь и рассекающим ее надвое, Матерь Божия, — “миру Очистилище”, — опять таки есть София по преимуществу. Но истинным знамением Марии Благодатной является Девство Ее, Красота души Ея. Это и есть София»²⁰Там же. С. 350-351.. В этом смысле приобщенность человека к софийности имеет огромное значение. “ ..Сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа” — тоже возводится к Софии и Софийности.

Символу Софии вверяется еще одна объясняющая функция. София как бы ответственна за красоту мира. Она является и “художницей при Боге”, она обусловливает, символизирует красоту творения, красоту целостности. Итак, София есть символ в самом широком смысле: символ Единства, Красоты, Девственности, Любви.

Философия символа и космоса

Проблема символа и символичности, поставленная уже в “Столпе и утверждении истины”, полнее раскрывается в более позднем творчестве Флоренского, а именно в то время, когда от теодицеи он перешел к построению антроподицеи. Это было связано с его личным охлаждением к книге “Столп и утверждение истины”. По его собственным словам, книга тяготила его, душа и ум рвались к обоснованию антроподицеи, т. е. к человеческому, конкретному, смысложизненному.

Правда, конкретность антроподицеи Флоренский понимает весьма специфическим образом. Специфика здесь состоит в таком понимании человека, в котором главенствует тот же принцип, что и в понимании Истины — принцип бытийственности, живой онтологичности. Личностное, человеческое бытие выносится Флоренским на уровень космизма. Он и является одним из представителей религиозно-метафизического космизма русской философии начала века. Связь человека с бытием — это связь с космосом. Однако речь идет не просто о физических подтверждениях сопричастности человека космосу (таких связей достаточно много, и они описывались наукой и философией). Для Флоренского как богослова, как религиозного мыслителя на первый план выступает духовная связь человека и космоса, бытия и космоса. Конкретность человеческого бытия выражается, по его мнению, именно через символ, благодаря символизму. Собственно, космос это и есть бесконечное множество символов; единство человека с космосом — приобщение его к символическому миру.

В литературе о Флоренском нередко пытались объяснить откуда приходит в его философию символическое понимание бытия космоса, единства бытия космоса, его символически-софиологическая трактовка. Некоторые ученые указывали на неоплатоников как на идейную предтечу такого рода символического космизма, другие считали, что исследования самого о. Павла, естественнонаучные исследования, с одной стороны, изучение языка, символов, с другой стороны, дали для этого главные основания. Последнее суждение имеет под собой почву потому, что в составе учения Флоренского — замечательные исследования символически-художественных форм. Например, в его софиологии значительную часть составляет изучение и интерпретация символического значения икон Софии Премудрости Божией — различных икон из разных храмов. Это искусствоведческие, но главным образом все-таки символически-бытийственные трактовки.

В более поздних работах Флоренского уделял большое внимание проблемам языка, языка как символа, символическим структурам языка. Причем связь между космической метафизикой символизма, философско-эстетическим и лингвистическим символизмом просвечивала весьма ясно и ярко. Одним словом, были спаяны воедино богословие с его несомненно символической оболочкой, философия символизма как онтология, символические концепции языка и искусства. Это был синтез, весьма характерный для Флоренского.

В философии космоса, в космологии и, тем самым, в антроподицее Флоренского большую роль играют работы, написанные уже после “Столпа и утверждения истины”. Это, например, сочинение “У водоразделов мысли. Черты конкретной метафизики”. Здесь, прежде всего, важен набросок так и не реализованной Флоренским философской антропологии. Философскую антропологию он замышлял строить с особым акцентом именно на символическом характере деятельности человека, человека как целого, например, его органов чувств и т.д. Кроме того, в сборнике “У водоразделов мысли” есть целый ряд достаточно конкретных исследований, связанных с перспективой в искусстве. Здесь проводится мысль о том, что некоторые догмы искусствоведения, связанные с утверждением законов перспективы, должны быть пересмотрены; должно быть показано, что их естественность, которая выдается за некий канон, есть искусственность, порождение более позднего времени. Для о. Павла было очень важно показать, как он сам говорит, что суждение о наивности икон само наивно: за “безграмотностью” рисунка люди не видят искусно создаваемой и достаточно естественной для человеческого познания, для человеческой мысли перспективы²¹Там же. Т. 2. С. 44, см. 45..

Учение о языке

Особую роль в философии символизма Флоренского играет тонко разработанная философия языка, философия терминов языка, антиномий, учение о строении слова. Здесь немалую роль играет общий подход к диалектике языка, к пониманию его как части символического описания. В этом контексте Флоренский анализирует также и науку. Распространенному пониманию научного знания как отражения действительности, выражения некоторых реальных событий он противопоставляет идею о мире науки как символическом описании. Флоренский одним из первых в европейской философии создал теорию символических форм применительно к науке, утверждая, что “наука есть язык”²²Там же. С. 125.. Сведение науки к языку и рассмотрение ее как особого вида языка предвосхищает последующие выкладки европейской философии.

Большую роль в этот исторический период развития философской мысли играет сопоставление науки и философии как областей языкового творчества. “И наука, и философия, — пишет Флоренский, — описание действительности, т. е. язык, тут и там имеющий свой особый закал. Словесная природа как науки, так и философии, — это их общее, родовая стихия их жизни. Но они противоположны и противоречивы в своих устремлениях. Несокрушимым кристаллом хотела бы отвердеть наука; огненным вихрем, ветром вьющимся, коловращением, упругим, как гиростаты, — явит свою определенность философия”²³Там же. С. 152.. Вместе с тем противоположность науки и философии довольно быстро взламывается, они как бы меняются местами. “Наука, жесткая и непреклонная по замыслу своему, на деле, в историческом своем раскрытии, имеет и текучесть и мягкость. Философия же, подвижно-стремительная и гибкая, — такою хочет быть, — не чужда жесткой и догматической хватки”²⁴Там же. С. 154.

И наука, и философия трактуются как определенные модусы языка, но в существе своем, они составляют одно — язык. И для философии, и для науки чрезвычайно важно исследовать антиномии языка. Это Флоренский и делает, обобщая при этом лингвистическую философию своего времени и исторический опыт лингвистики, начиная с Вильгельма фон Гумбольдта. Одним словом, для него чрезвычайно важно собрать все, что есть результат осмысления и исследования языка. А потому, скажем, поэзия символизма, ее эксперименты, эксперименты футуристической поэзии языка, — все не проходит мимо Флоренского. Он не оценивает их специально, но для него очень важно, что идет сложная игра со словами — словотворчество²⁵См.:Тамже. С. 174 — 175.. “Опыты” А. Крученых и В. Хлебникова воспринимаются и как свободное исследование, расширяющее возможности нашего понимания языка.

Не только языковые новшества российских футуристов, но и все, что делается в литературе, в грамматике, в языковедении привлекает внимание Флоренского. Это делает его одним из самых замечательных специалистов начала XX в. в области философии языка, что было не вполне обычно для философствующего богослова. “Язык, — говорит Флоренский, выражая свою любимую идею, — антиномичен. Ему присущи два взаимоисключающие уклона, два противоположные стремления”²⁶Там же. С. 200.. И поэтому необходимо исследовать именно антиномичность терминов, напряженность словесной антиномичности. Предмет исследования здесь — полюса речи, антиномичность всего, в чем состоит специфика слова, с одной стороны, а другой, его значение как некого символа, как одной из символических форм. Ученый-лингвист, Флоренский вместе с тем никогда не забывает о чисто богословских проблемах (о чем свидетельствуют его сочинения, например “Имяславие как философская предпосылка”).

Таковы основные идеи замечательного философа, богослова, ученого, выдающегося представителя российской культуры Павла Александровича Флоренского.