Основная проблематика французской просветительской философии

Учение о природе

Природа — один из важных фокусов, вокруг которого строятся все философские рассуждения просветителей; другим фокусом оказывается воспитание. В своей критике прежнего иерархически-сословного общества с типичным для него авторитарным способом мышления просветители апеллировали к природе, наделяющей людей, как они считали, примерно одинаковыми потребностями и свойствами, а также “естественным светом разума”. Вследствие такого природного равенства люди должны обладать также и равными социальными правами; иначе говоря, интерпретированная таким образом природа полагалась в качестве фундамента равноправия. Воспитание, просвещение было в глазах просветителей тем способом, с помощью которого можно следовать природе и создать просвещенное, добродетельное общество. Человек, по убеждению просветителей, рождается как продукт природы, но становится затем также и продуктом воспитания. Для французских просветителей понятия воспитания, образования, просвещения в известной мере совпадали. Считалось, что быть просвещенным человеком — значит впитать в себя достижения науки и вместе с тем освоить некоторые мировоззренческие ценности: например, то, что человек создан природой, что от природы все люди равны, что следует соблюдать принципы общественного договора и правила разумного эгоизма, что собственность священна и должна принадлежать каждому индивиду.

Особенность понятия природы состояла в том, что оно не сводилось уже к понятию Бога (как это нередко бывало в XVII в.), но еще не отождествлялось с понятием бытия (как это в значительной мере произошло в немецкой классической философии). Внимание просветителей вследствие этого концентрировалось не на проблеме взаимоотношения бытия и мышления, которая станет центральной позже, внутри немецкой классики, а на проблеме взаимоотношения природы и воспитания (которое, конечно же, должно стать просвещенным и разумным). В результате подобного подхода активность мышления исчезала из поля зрения исследователей, и мышление по преимуществу сводилось к ощущениям.

Многие просветители признавали природу, единственной субстанцией, образующей все предметы и явления, но даже тот, кто считал природу сотворенной (например, деист Вольтер или теист Руссо), полагал, что в дальнейшем она развивается по собственным законам. В целом понимание природы было механистическим, несмотря на то, что Дидро, например, высказывал различного рода гипотезы и догадки, не укладывающиеся в эти рамки. Но и Дидро не вышел за границы механизма — он только указал на них.

Понятие природы, материи, движения в философской системе Поля Гольбаха

Целостную систему просветительских воззрений на природу изложил в своей книге «Система природы» (1770) Поль Гольбах. Эту книгу можно считать исторически первой философской рефлексией по поводу ньютоновского естествознания. Дело в том, что со времени публикации главной работы И. Ньютона «Математические начала натуральной философии» (1687), где были сформулированы основные законы механики и выведены самые важные ее понятия, прошло около ста лет. С тех пор механика проделала относительно долгий путь развития, демонстрируя эффективность своих представлений о мире, и вообще всего механистического способа мышления. Ведь механика, была в то время не просто особой, отдельной наукой — она выступала от лица науки вообще, поэтому ее методы и легли в основу всеобщей методологии. Философия развивалась в тот период в тесной связи именно с механикой, она осмысливала результаты ее достижений, и вовсе не случайно одной из господствующих форм, которую приняла тогда философия, был механистический материализм. Его подходы и принципы во многом оказались отражением успехов механики и механицизма.

На основе материализма Гольбах философски обобщил закон всемирного тяготения и закон инерции, принцип взаимодействия движущих сил, принципы притяжения и отталкивания; он осмыслил и основные понятия, употреблявшиеся в механике⁵См.: Длугач T. Б. Дидро. M., 1975; Кузнецов B. H. Философское наследие Дидро // Дидро Д. Сочинения: В 2 т. М. 1986. T. 1..

Подчеркнем, что речь идет именно о философском, а не о естественнонаучном, обобщении; иными словами, «Система природы» стала философским компендиумом представлений о мире и человеке, составленным в полном соответствии с естественнонаучной картиной мира⁶Гольбах П. Избр. произведения: В 2 т. М., 1963. Т. 1. С. 502.. Одной из важных предпосылок философского осмысления ньютоновского естествознания стала для Гольбаха философия Спинозы. Гольбаховское восприятие спинозизма характеризовалось прежде всего признанием двоякого статуса природы — как “природы творящей” и как “природы сотворенной”. Будучи единственной материальной субстанцией, существующей вечно и порождающей все многообразие предметов и явлений, природный универсум оказывается “творящей природой”. "Природа есть причина всего, она будет существовать и действовать вечно; она — своя собственная причина”, — пишет Гольбах⁸Там же.. Но поскольку универсум состоит из множества налично существующих и взаимодействующих предметов (каждый из которых в свою очередь составлен из атомов), он — “сотворенная природа”. В этом случае кажется, что движение обусловливается лишь внешним телом как внешней силой.

Закон инерции осмысливается в «Системе природы» как закон самодвижения материи, и подобная интерпретация становится возможной только благодаря толкованию Гольбахом природы по принципу causa sui, а имеющий исключительно важное значение закон взаимодействия сил, прежде всего сил притяжения и отталкивания, превращается у Гольбаха во всеобщий принцип взаимодействия тел.

Но гольбаховское понимание природы не сводится ни к ньютоновскому, ни к спинозовскому: если для Спинозы природа — это Бог, то для Гольбаха природа — это только природа. Согласно Ньютону, не может быть и речи о самодвижении универсума, ибо он сотворен Богом. Да и позже, каждый раз, когда имеет место потеря энергии, Бог “вмешивается”, добавляя недостающее ее количество. Гольбах же настаивает на самодвижении природы как единственной субстанции. Таким образом, на основе спинозизма и ньютонианства создается новое философское толкование природы. Оно было по преимуществу материалистическим, хотя и вобрало в себя представления о природе всех, а не только материалистически настроенных просветителей. “Но откуда, спросят нас, — продолжает Гольбах, — эта природа получила свое движение? Мы ответим, что от себя самой, ибо она есть великое целое, вне которого ничего не может существовать”⁷Там же. С. 75.. Вообще надо отметить, что Гольбах дает много таких определений, которые возьмут затем на вооружение различные материалистические школы; они войдут, далее, в арсенал суждений здравого смысла. Так, “материя вообще есть все то, что воздействует каким-либо образом на наши чувства”, а “движение — это способ существования (façon d’être) материи”. Гольбах убежден, что “материя движется благодаря собственной энергии, что она обязана своим движением внутренне присущей ей силе”⁸Там же..

Такими же, как бы само собой разумеющимися стали определения, данные Гольбахом пространству, времени и т. д.

Своеобразие материализма Дидро

Будучи сторонником того же материалистического направления, что и Гольбах, Дени Дидро — в отличие от него — сумел разглядеть тупики механицизма и попытался понять материю как гетерогенную, обладающую качественным своеобразием и различными видами движения субстанцию. Согласно Дидро, природа как материя существует вечно; ей присуще бесконечное разнообразие элементов. У каждого из них имеется своя особая вечная, неуничтожимая сила, благодаря которой он движется. Так происходит непрерывное и всеобщее движение, превращение, “брожение” во Вселенной.

Как раз потому, что речь идет о разнородных элементах, в качестве единицы разнородности (гетерогенности) Дидро выбирает не атом, а молекулу (атомы, как считали тогда, различаются только механическими свойствами — местоположением, формой и величиной). В связи с этим можно сказать, что философской призмой рассмотрения естествознания стала для Дидро философия не Спинозы, а Лейбница; по мнению некоторых исследователей, “молекула Дидро есть не что иное, как материализованная монада”⁹См.: Marquet J.-F. La monadologie de Diderot // Rev. philos, de la France et de l’étranger. 1984, № 3. P. 354-376.; как бы средоточие трех видов действия — тяжести, или тяготения, действия внутренней силы и действия всех других молекул на данную молекулу. Эти действия совершаются либо по отдельности, либо вместе, но главным Дидро все же считает внутреннюю силу. Поскольку понятие силы оказывается для философии Дидро исключительно важным, известный французский автор Ж. Шуйе считает возможным охарактеризовать его материализм как “энергетический”, или как динамизм¹⁰Chouillet I. Diderot poète de l’énergie. P., 1984. P.157. 11 Fontenay E. de. Op. cit. 12 Дидро Д. Собрание сочинений: В 10 т. М.; Л., 1936. T. 1. C. 353. I.

В неживой природе сила пассивна, в живой — активна, или же можно, как Шуйе, говорить о различии потенциальной и актуальной сил, сравнивая их действие с деятельностью спящего и действующего вулканов. К выбору молекулы в качестве единицы гетерогенности Дидро подталкивают и успехи химии. Химия была в то время как бы мостиком между науками и неживой и живой природой: демонстрируя, как в результате химических реакций из веществ с одними свойствами получается вещество с совершенно другими свойствами, она как бы становилась областью качественных превращений.

Успехи химии были для Дидро исключительно важны, так как в центре его внимания — проблема возникновения живого из неживого и мыслящего из чувствующего. С одной стороны, он видит различие между этими формами, с другой, — пытается связать их с целью обоснования единства природы. Для этого он и предполагает наличие в основании материи некоей оживляющей ее силы, некоторого свойства, сходного с чувствительностью, которое, постепенно пробуждаясь, одушевляет материю и создает возможность появления мыслящего существа. Эта догадка Дидро, которую можно назвать, конечно, лишь гипотезой, позволила ему подойти к понятию о качественных превращениях, сохраняя единство природы, и была высоко оценена многими исследователями.

В связи с этим надо заметить: когда речь идет о механических свойствах — инерции, притяжении, непроницаемости, Дидро пользуется основными аргументами механистического материализма, но когда он пытается объяснить свойства живого или мыслящего тела, то он совсем не случайно использует совершенно особые “логические формы” — догадки, гипотезы, даже сны. Они фактически оказываются поиском каких-то иных, немеханических представлений. Не выходя за рамки механистического материализма, Дидро обращается к ним⁷Там же. С. 75.¹¹Там же. С. 238. «Там же. С. 239. К Робине Ж. Б. О природе. М., 1936. С. 403. 1.

Об этом свидетельствует, в частности, знаменитая Трилогия («Разговор д’Аламбера с Дидро», «Продолжение разговора», «Сон д’Аламбера»), где в центре внимания — как раз проблема превращения одного качества в другое, возникновения жизни и мышления. Разбирая вопрос о формировании человеческого зародыша, Дидро отвергает реформистские “предсуществующие зародыши” и объясняет, что сначала не было никакого зародыша, а была лишь жидкость, заряженная внутренней силой. Постепенно из этой жидкости начинают образовываться ткани, выделяются отдельные части и наконец возникают общая чувствительность и целостный организм, который, таким образом, первоначально “был ничем”. Иногда Дидро даже подходит к понятию скачка; объясняя, как появляется качественно иное вещество (существо), Дидро прибегает к образу “грозди пчел”: пчелы, сцепляясь лапками, образуют единое целое; здесь непрерывность (множество пчел, постепенная их связь) вдруг образует нечто иное. Это происходит, если лапки у пчел отрезают — тогда становится видно, что имеется некоторое целое, отличающееся от суммы составляющих его элементов. Когда он пытается отыскать более убедительные аргументы, позволяющие отличить живое от неживого и мыслящее от чувствующего, то предлагает своеобразную модель качественных превращений: “Рассматривая развитие яйца и некоторые другие естественные явления, я вижу, как инертная по видимости, но организованная материя переходит, при посредстве чисто физических агентов, от состояния инерции к состоянию чувствительности и жизни, но от меня ускользает необходимая связь всех звеньев этого перехода”.

Дидро не дал ответов на поставленные вопросы, но вот вопросов он ставил множество, точно фиксируя в них трудность объяснения сути дела. Если, например, для Робине (см. раздел «Эволюционные идеи») нет никакой трудности в том, чтобы ответить на вопрос, что образуется из соединения живой и мертвой молекул — живая или мертвая, ибо для него вся материя — живая, то Дидро видит неразрешимость (с позиций механицизма) этой проблемы. “В геометрии реальная величина, прибавленная к мнимой, дает мнимое целое, а в природе будет ли целое живым или мертвым, если молекула живой материи соединится с мертвой”? — спрашивает Дидро¹²Там же. С. 228. 43 Гельвеций К. А. Сочинения. T. 1. С. 149.. Благодаря подобным вопросам он и смог очертить границы механистического материализма.

Эволюционные идеи

Хотя с точки зрения механистического материализма трудно было объяснить закономерности развития живой природы, все же в сочинениях просветителей содержались некоторые эволюционные идеи. Они складывались в результате определенных успехов наук о живой природе. Так, знаменитый Ж. Л. Бюффон создает в 40-е годы многотомную «Естественную историю» (статья «Природа» в Энциклопедии также принадлежит его перу), где он высказывает предположение о существовании различных периодов в истории земли, Солнечной системы, а также живых организмов. Возникают новые формы материи, меняются даже небеса, и все предметы как физического, так и морального мира непрерывно обновляются.

Известный французский ученый А. Трамбле также сделал выдающееся открытие, доказав, что некоторые пресноводные организмы, в частности полипы, прежде считавшиеся растениями, обнаруживают и присущие животным свойства передвижения и регенерации, что, таким образом, растительный и животный миры связаны. Большое значение имели работы Реомюра о регенерации и труды известного врача Г. Бургаве, пытавшегося объединить успехи физики, химии, биологии, физиологии и медицины. Сравнительная анатомия, сравнительная морфология, эмбриология, физиология и другие науки не достигли еще, разумеется, такого уровня развития, как механика; они служили, скорее, описанием пока еще не поддающихся полному объяснению явлений, но уже задавали направление новому движению мысли. Работы по сравнительной анатомии П. Кампера и гипотезы де Майе об изменчивости видов оказали влияние, например, на Ламетри, который, связывая воедино естествознание и философию, пытался обосновать принцип развития природы как “лестницы с незаметными ступенями”.

Нельзя не коснуться в этой связи того обстоятельства, что Ламетри первым в просветительской философии наделил материю не только протяженностью и движением, но и чувствительностью. Третий атрибут был необходим ему для того, чтобы объединить неживой и живой миры. Постепенно развиваясь, движущаяся и чувствующая материя порождает множество веществ и существ, завершая свое созидание человеком. При этом Ламетри высказывает взгляды, близкие Ламарку, а именно, о приспособлении организмов к среде и о развитии или дегенерации органов в результате их упражнения или неупражнения. Критикуя преформизм и отстаивая тезис об изменчивости всего существующего, он рисует картину развития природы: “Какое чудное зрелище представляет собой эта лестница с незаметными ступенями, которые природа проходит последовательно одну за другой, никогда не перепрыгивая ни через одну ступеньку во всех своих многообразных созданиях”¹³.

Понятие лестницы, содержащей разные ступени, требуется Ламетри для того, чтобы доказать единство природы; такое единство включает в себя различия, поскольку речь идет о разных ступенях. И все же механистический подход не позволял Ламетри объяснить, в чем же состоит отличие одной ступени от другой. В своем знаменитом сочинении «Человек-машина» он утверждает, в частности, следующее: “Гордые и тщеславные существа, гораздо более отличающиеся от животных своей спесью, чем именем людей, в сущности являются животными и перпендикулярно ползающими машинами”¹⁴. Иначе говоря, “быть машиной, чувствовать, мыслить, уметь отличать добро от зла так же, как голубое от желтого — в этом заключается не больше противоречия, чем в том, что можно быть обезьяной или попугаем и уметь предаваться наслаждениям”¹⁵. Ламетри полагал, что вполне возможно при надлежащем воспитании научить шимпанзе говорить, и тогда перед нами будет уже не обезьяна, а настоящий человек. По его мнению, “разумная душа” действует так же, как “чувствующая”, и все эти действия обусловлены механическими перемещениями “животных духов” (атомов-шариков) от нервных окончаний к центру мозга и обратно. Это означает, что мыслящее сводится к чувствующему, а последнее — к механическому; так, попытки Ламетри выделить особые ступеньки “лестницы природы” закончились неудачно.

Близкую Ламетри позицию занимал Ж. Робине. В своем сочинении «О природе» он хочет доказать, что природа является единственной субстанцией, производящей все существующее, причем производящей непрерывно, “не делая никаких перерывов”. Именно “закон непрерывности” объявляется “ключом” единой универсальной системы и основой всякой истинной философии. При этом Робине апеллирует к зоологии и анатомии, показавших, как он думает, наличие бесконечной цепи переходов в живой природе. Следовательно, заключает Робине, все три царства природы должны быть тесно связаны между собой такой цепью, так что можно говорить о едином, присущем всем универсальном качестве, которым они различаются лишь по степени. Таким качеством выступает для Робине “животность”, или “всеживотность”.

Ход рассуждений его таков: в том, что существует жизнь, сомневаться не приходится; но вывести живое из неживого невозможно, потому что подобное порождает подобное. Поэтому приходится предположить, что и неживому присуща животность, только в меньшей, может быть, совсем в ничтожной степени. Пытаясь доказать это, Робине убеждает читателей в том, что если неизвестны (в настоящее время) передвигающиеся растения, то известны неподвижные животные; что существуют камни, размножающиеся, как растения, отводками; что многие камни могут соединяться, сплетаясь между собой.

В результате делается вывод: “Растение есть животное, минерал есть растение, следовательно, минерал есть животное”; а это в свою очередь означает: “Мы пришли к выводу, что животность представляет собой постепенные градации на протяжении универсальной цепи существ”¹⁶. Видно, что свойства живого — размножение, питание, передвижение и т. д. — отождествляются со свойствами неживой природы, а последняя вновь определяется через механические признаки (по типу движения “животных духов”). Правда, тут же Робине выдвигает гипотезу и о существовании анималькул — неких единиц качественного своеобразия наподобие преформистских зародышей. И вновь отказывается от них в поиске непрерывных переходов, что устраняет гетерогенность.

Итак, мы видим, что в сочинениях просветителей содержатся эволюционные идеи, но они все же включены в рамки того же механистического материализма, ибо, пытаясь обосновать качественные превращения и качественное своеобразие, просветители сводят их к количественным изменениям и, желая обосновать последние, возвращаются к первым. Количественный и качественный принципы исследования объединены в просветительской философии по принципу антиномии-парадокса (см. об этом в разделе «Способ мышления эпохи»). По сути дела, эволюционная концепция представляет собой другой — по сравнению со взглядами Гольбаха — полюс того же механистического материализма, они его предельные точки.

Не вышел за эти рамки и Дидро, также попытавшись дать эволюционную картину развития земли, видов, живых и мыслящих существ. Опираясь на Бюффона, определившего возраст земли в семьдесят пять тысяч лет, Дидро пытается развернуть картину эволюции. Может быть, в свое время И. Луппол выразился слишком категорично, назвав Дидро не просто эволюционистом, но и дарвинистом, однако эволюционные представления в значительной степени характеризуют его взгляды. В «Сне д’Аламбера» Дидро говорит об изменениях, постоянно происходящих в природе, о быстрой смене существ. Кому известны те породы животных, которые предшествовали нашим? Кому известно, кто придет им на смену? “Что представлял собой слон первоначально? Возможно, он был громадным животным, каким он сейчас предстает перед нами, возможно, это был атом, ибо то и другое одинаково вероятно. Дайте время, пусть исчезнет теперешнее поколение животных... быть может, чтобы виды животных возродились, нужно в десять раз больше времени, чем им отпущено жизни”¹⁷. В этой связи Дидро отвечал противникам трансформизма словами Фонтенеля о розе, которая не замечала на протяжении своей жизни, чтобы когда-нибудь умер садовник. Может быть, срок человеческой жизни так же, как и срок жизни розы, слишком мал для того, чтобы заметить изменения видов? — спрашивал Дидро.

Он говорил также и об изменении земли, о том, что моря и селения исчезают, что наступит время, когда рыбы окажутся там, где сейчас находятся пашни и пустыни; то, что мы называем нашим миром, постоянно стремится образовать лишь тонкую и громадную плоскость. Дидро и здесь не дал четких ответов, которые прояснили бы суть проблемы, да и вообще он сознательно строил свою философию не как “систему ответов”, а скорее как “систему вопросов”. Таким образом он заставлял читателя постоянно чувствовать недостаточность аргументации механистического материализма, что подводило к мысли о возможности другого объяснения. Тем самым Дидро подошел к самым границам механицизма, хотя, повторяем, и не вышел за них.

Механицизм как особый метод исследования

Интерпретируя явления природы, просветители прибегали к особому способу рассмотрения предметов и явлений; это механицизм, который обладает рядом важных черт. Прежде всего надо сказать, что он создается как общий подход к предметам в результате философского осмысления достижений механики. Речь идет о правомерности истолкования любого движения как механического и о возможности сведения всех свойств тела к свойству быть силой (все другие свойства при этом как бы элиминируются). Мы видели далее, что просветители как будто выделяют различные ступени развития природы, что они осознают необходимость различения между живой и неживой природой, что они видят специфику живого — и тем не менее в конечном счете они сводят биологическое к физическому, а последнее — к механическому; что они сводят мышление к физиологии, а физиологию — опять-таки к механике. Налицо определенный редукционизм, но он достаточно эффективен, так как позволяет унифицировать изучаемые объекты и выявлять некоторые общие их закономерности.

Подобный редукционизм вполне оправдан и в наши дни, если учитывать, в частности, то обстоятельство, что одно из основных понятий, на базе которых строится работа современных кибернетических устройств, — это понятие информации, объединяющей все существующие в природе системы, будь то органические, неорганические, механические, социальные, а также различные виды знания (от лингвистики до математики). В известном смысле вполне правомерно уподоблять человека животному и даже сводить некоторые мыслительные операции к действиям машин. Вполне вероятно, что в будущем механицизм раскроет некоторые новые, пока еще неизвестные свои достоинства. Поэтому его формирование относится к непреходящим заслугам французских просветителей. Но, конечно, механицизм оказывается односторонним подходом и не позволяет понять качественные различия и процессы возникновения качественно иных состояний, потому что кирпичики, из которых складываются все тела и вещества природы, — это однородные атомы. Механистическое толкование природы превращает ее в гомогенную материю; одновременно движение интерпретируется как вечный круговорот. Одним из следствий подобного толкования оказывается фатализм.

Смысл фатализма

Другая ограниченность, механицизма — механистическое толкование причинности, так называемый механический детерминизм, оборачивающийся фатализмом; он в определенной мере обусловлен пониманием движения в механике. Так, если известно начальное местонахождение точки, скорость и направление ее движения, то можно совершенно однозначно указать ее местонахождение в каждый последующий момент времени; такую однолинейную связь многих последовательных состояний отражает механический график. По этому типу строятся рассуждения о причинности в просветительской философии: если из какой-то причины вытекает определенное следствие, а из него в свою очередь еще одно, также вполне определенное, то все, что ни случится в отдаленном будущем, как будто с самого начала задается исходной причиной. Признание однолинейной жесткой зависимости между причиной и следствием фактически означало утверждение фатальной предопределенности всего случающегося в мире. Одним из наиболее последовательных сторонников такой точки зрения был П. Гольбах: “В вихре пыли, поднятой буйным ветром, как бы хаотичным он нам ни казался, в ужаснейшем шторме, вызванном противоположно направленными ветрами, вздымающими волны, нет ни одной молекулы пыли или воды, которая расположена случайно и не имеет достаточной причины, чтобы занимать то место, где она находится, и не действовать именно тем способом, каким она должна действовать”¹⁸. Отождествление причинности с необходимостью и означает фатализм, что переводит случайность в ранг субъективных категорий, связанных с одним только незнанием.

Распространение фатализма на область социальных явлений ведет к отрицанию человеческой свободы, что, в частности, доставило Гольбаху немало хлопот в связи с обвинениями в имморализме. В самом деле, если все человеческие действия обусловлены анатомией и физиологией организма, воспитанием, составом пищи и воздуха, то можно ли предъявлять человеку обвинения за совершенные им дурные поступки? Можно ли вообще разделять эти поступки на плохие и хорошие, если все они с необходимостью предопределены? Можно ли возлагать на человека ответственность за них и требовать наказания? Ведь в том, что, будучи добродетельным с утра и совершая дурной поступок к вечеру, как думает Гольбах, виноват не сам человек, а частицы той пищи, которую он потребляет, элементы того воздуха, которым он дышит, и т. д. Интересно все же, что, категорически отрицая свободу воли и утверждая одну необходимость, Гольбах, тем не менее, дает прямо противоположные ответы на вопрос о возможности наказаний и возложения на человека ответственности. С одной стороны, то, что все человеческие действия фатально заданы, не снимает, по его мнению, с человека ответственности, потому что все равно его поступки делятся на плохие и хорошие, так как они оказывают соответствующее воздействие на окружающих. Поэтому, действуя посредством наказаний и поощрений, законодатель непременно добьется успеха: “Рассматривая поступки людей как необходимые, мы все же не можем не отличать у них того образа жизни и действий, который подходит нам и который мы вынуждены одобрять, от образа жизни и действий, который огорчает и раздражает нас и который мы вынуждены в силу своей природы отрицать и менять. Отсюда ясно, что система фатализма ничего не изменяет в положении вещей и не приводит к смещению понятий добродетели и порока”¹⁹.

С другой стороны, поскольку фаталист уверен, что все человеческие действия предопределены, он не имеет права ни осуждать других, ни восхвалять себя, понимая, что все добрые качества, которые он, скажем, имеет, не заслужены им самим, а получены в дар от природы (подобно тому, как природа создает и полезные плодоносящие деревья, и бесполезные колючие кустарники): “Фаталист, последовательно придерживающийся этих взглядов, не будет ни докучливым человеконенавистником, ни опасным гражданином. Он простит своим братьям заблуждения, ставшие им необходимыми из-за их испорченности множеством причин природы, станет утешать и ободрять их”²⁰Там же. С. 254..

Удивительно, но Гольбах как будто не замечает своих противоречий, и это действительно так: причина — в приверженности Гольбаха здравому смыслу, одна из особенностей которого состоит в том, что он оставляет противоречия за своими границами. Поэтому, сталкиваясь с противоречиями при изучении бесконечной природы, Гольбах пытается устранить их. Подобное стремление избавиться от противоречий мы можем наблюдать и у других представителей механистического материализма XVIII в.

Итак, как мы видели, понимание природы было в просветительской философии достаточно расчлененным, разрабатывалось преимущественно в механическом плане, но все же не исчерпывалось механистическим подходом полностью. К этому надо добавить, что понятие природы осуществляло имеющий важное значение для просветителей синтез: оно опосредовало связь философии и естествознания, наук о живой и о неживой природе и служило также своеобразным мостиком между природой и обществом; так, различные модели общества строятся по аналогии с природой. Рассмотрим их подробнее.