Людвиг Витгенштейн (1989-1951)

Жизнь и сочинения

Людвиг Витгенштейн (1989 — 1951) — один из самых оригинальных и влиятельных мыслителей XX столетия, в творчестве которого соединились идеи зародившейся в Англии аналитической философии и континентальной, прежде всего немецкой мысли (Кант, Шопенгауэр и др.). В его трудах заметно влияние античной классики (Платон, софисты), философии жизни (Ницше), прагматизма (Джемс) и др. Вместе с тем он — самобытный мыслитель, органично соединивший две характерных черты философии XX в.: интерес к языку и поиск смысла, сути философствования. В становлении Витгенштейна-философа самое близкое участие приняли Б. Рассел и Дж. Э. Мур. В аналитической философии ему суждено было занять особое место, стать центральной фигурой, без которой уже трудно представить общую панораму этого движения и современный облик мирового философского процесса в целом. — Что же привело Витгенштейна в философию?

Родиной и духовным домом Л. Витгенштейна была Австрия (Вена). Он знал и ценил австрийскую культуру, был очень музыкален, испытал духовное влияние творчества Ф.М. Достоевского и религиозно-философского учения Л. Толстого. После смерти отца (1913) — основателя и магната сталелитейной промышленности Австрии — Людвиг отказался от богатого наследства и зарабатывал на жизнь собственным трудом, сведя материальные потребности к минимуму. Уже сложившимся философом он учительствовал в сельских школах; в середине 30-х годов готов был переехать в Советский Союз для работы фельдшером на крайнем Севере; в годы второй мировой войны служил санитаром в лондонском госпитале, а затем в медицинской лаборатории в Ньюкасле. Но главным делом жизни все-таки стала философия.

С философией Витгенштейн познакомился с юности, но посвящать себя ей не помышлял. Он уже успешно завершал инженерное образование в Техническом университете Манчестера. Но при решении сложных расчетных задач в области самолетостроения его увлекла сама математика, ее логические и философские проблемы. Наиболее авторитетными исследователями этих проблем тогда были Фреге и Рассел. Начинающего инженера захватила расселовская работа “Принципы математики” (1903), и он решил целиком посвятить себя логике. В 1911г. Витгенштейн, по совету Фреге, решил пройти школу логики и философии математики у Рассела.

Так формирование, а позже и работа Витгенштейна-философа оказались связанными с колыбелью аналитической философии — Кембриджем. Здесь он прошел недолгое, но плодотворное ученичество у Рассела и, отталкиваясь от его идей, создал собственную логико-философскую концепцию, оказавшую затем влияние на самого учителя, его доктрину логического атомизма. Рассел высоко оценил ученика, находя в нем ярко выраженные черты гения. Результатом их сотрудничества стал “Логико-философский трактат” Витгенштейна (1921). Этот труд, начатый еще в период учебы в Кембридже, автор завершал в необычных условиях. В начале первой мировой войны он ушел добровольцем на фронт, воевал (на стороне Австрии), а в конце почти год провел в итальянском плену. Оттуда рукопись работы была передана Расселу, которому главные свои позиции Витгенштейн разъяснил еще до ухода на фронт.³¹См.: Wittgenstein L. Letters to Russell, Keynes and Moore. Oxford, 1974 Оттолкнувшись от мыслей Фреге и Рассела, Витгенштейн проявил в этой работе такую самостоятельность, что многое в ней ему пришлось терпеливо разъяснять Расселу в письмах и при встречах. Более того, получив от него текст предисловия к “Трактату”, автор вынужден был с горечью признать: тот, на чье понимание он так надеялся, не схватил сути его работы. Труд был опубликован в 1921 г. и вызвал большой резонанс, стал предметом дискуссий. Однако сам Витгенштейн не принял в них участия.

После войны Витгенштейн работал учителем начальных школ в горных селах Австрии, какое-то время служил садовником в монастыре, проектировал и строил особняк (для сестры) и др. Во второй половине 20-х годов с ним встречались и обсуждали философские проблемы участники Венского кружка, развивавшие в это время учение логического позитивизма. Для венских позитивистов труд их соотечественника (вместе с логическим учением Рассела) стал программным, хотя, как выяснилось позже, они не уяснили как следует позиций автора. Дискуссии с Витгенштейном оказали серьезное влияние на эволюцию доктрины Венского кружка, о чем свидетельствует, в частности, ученик, издатель и знаток наследия Витгенштейна Г.Х. фон Вригт.

Только в конце 20-х годов Витгенштейн возвращается к активной философской деятельности. В 1929 г. его приглашают в Кембридж. При поддержке Б. Рассела и Дж. Мура он защищает диссертацию и приступает к преподаванию философии в Тринити-колледже. Здесь, во второй кембриджский период творчества, Витгенштейн пересматривает свои позиции, развивает концепцию, существенно отличающуюся от прежней. Его “Трактат” к этому времени уже обрел самостоятельную жизнь и влияние, был признан классической работой по аналитической философии.

Первой публикацией новых идей философа стал ротапринт двух его лекционных курсов, записанных студентами в 1933—1935 гг. (“Голубая и коричневая книги”). Изложенные в них мысли Витгенштейн развивал всю оставшуюся жизнь. Скончался он в Кембридже в 1951 г., передав незадолго до кончины свое рукописное наследие самым близким ему по духу и преданным ученикам.

Два периода творчества, две концепции. В философском творчестве Витгенштейна выделяются два периода — ранний (1912—1918) и поздний (1929 —1951), связанные с созданием двух концепций-антиподов. Первая из них представлена в “Логико-философском трактате”, вторая наиболее полно развернута в “Философских исследованиях” (1953).

Тексты философа необычны по форме: они составлены из кратких пронумерованных мыслей-фрагментов. В “Трактате” это строго продуманная череда афоризмов, в отличие от “Исследований”, выполненных совсем в ином ключе, — как собрание “эскизных” заметок, не подчиненных четкой логической последовательности. С “Трактатом” перекликаются и помогают его понять письма Витгенштейна Расселу (1974), его “Дневники 1914-1916” (1961), “Лекция по этике” и другие материалы. К главному труду “позднего” Витгенштейна, кроме предваряющих его “Голубой и коричневой книг”(1958), примыкают “Замечания по основаниям математики”(1956), “О достоверности”(1969), “Культура и ценность” (1980) и другие работы. Произведения второго периода издаются лишь после смерти Витгенштейна. “Философские исследования” были подготовлены к изданию самим автором. Для других публикаций материал извлекался из рукописей философа уже без его участия.

Созданные в разное время, с разных позиций, две концепции Витгенштейна “полярны” и вместе с тем не чужеродны друг другу. В обеих раскрывается принципиальная связь философских проблем с глубинными механизмами, концептуальными схемами языка. Развивая первый подход, Витгенштейн продолжал дело Фреге и Рассела. Вторая, альтернативная программа чем-то скорее напоминала поиски Мура. “Ранняя” и “поздняя” концепции Витгенштейна — это как бы “предельные” варианты единого философского поиска, длившегося всю жизнь. Чего же искал философ? — Если попытаться ответить одним словом, то можно сказать: Ясности. Девиз автора “Логико-философского трактата”: “Все, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, о том же, что высказыванию не поддается, следует молчать”. Поиск ясности предполагал умение обнажать мысль, снимать с нее маски языка, обходить сбивающие с толку языковые ловушки, а уж коль скоро мы попали в какую-то из них, то умение выбраться из нее. Помогать выпутываться из парадоксов и иных концептуальных тупиков (или иронично: “показать мухе выход из мухоловки”) — вот в чем Витгенштейн видел миссию философа. С этой точки зрения две его концепции нацелены на решение единой задачи — формирование способов, навыков, корректного (проясненного) соотнесения двух “миров” — вербального (речевого) разумения и реалий мира (событий, вещей и — форм жизни, действий людей). Разнятся же два подхода методами прояснения. В одном случае это искусственно строгие процедуры логического анализа, в другом — изощренные приемы лингвистического анализа — “высвечивания” варьируемых функций, способов применения языка, каков он есть, в различных ситуациях, контекстах его действия.

“Логико-философский трактат”

Это, принесшее Витгенштейну славу исследование было вдохновлено, по признанию автора, великолепными трудами Фреге и работами Рассела. Общими ориентирами стали для Витгенштейна мысль Рассела “логика есть сущность философии” и поясняющий ее тезис: философия — учение о логической форме познавательных высказываний (предложений). Лейтмотив работы — поиск предельно ясной логической модели знания-языка и общей формы предложения. В ней, по замыслу Витгенштейна, должна быть ясно выявлена сущность любого высказывания (осмысленного утверждения о той или иной ситуации). А тем самым должна быть раскрыта, так думалось автору, и форма постижения факта, этой основы основ подлинного знания о мире. Предложение осмысливается в Трактате как универсальная форма логического представления (“изображения”) действительности. Вот почему Витгенштейн считал эту тему такой важной для философии и сначала даже назвал свой труд “Предложение” (“Der Satz”). Латинское название “Tractatus logico-philosophicus” предложил Дж. Мур, и автор его принял. Концепция труда базировалась на трех принципах: толковании предметных терминов языка как имен объектов, элементарных высказываний — как логических картин простейших ситуаций (конфигураций объектов) и, наконец, сложных высказываний — как логических комбинаций элементарных предложений, с которыми соотнесены факты. Совокупность истинных высказываний в результате мыслилась как картина мира.

Трактат — своеобразный перевод идей логического анализа на философский язык. За основу была взята атомарно-экстенсиональная схема соотношения элементов знания в “Началах математики” Рассела и Уайтхеда. Ее базис — элементарные (атомарные) высказывания. Из них с помощью логических связей (конъюнкции, дизъюнкции, импликации, отрицания) составляются сложные (молекулярные) высказывания. Они толкуются как истинностные функции простых высказываний. То есть их истинность или ложность определяются лишь истинностными значениями входящих в них элементарных предложений — независимо от их содержания. Это делает возможным логический процесс “исчисления высказываний” по чисто формальным правилам. Данной логической схеме Витгенштейн придал философский статус, истолковав ее как универсальную модель знания (языка), зеркально отражающую логическую структуру мира. То есть логика в самом деле была представлена как “сущность философии”.

В начале “Логико-философского Трактата” вводятся понятия “мир”, факты”, “объекты”. И разъясняется, что мир состоит из фактов (а не вещей), что факты бывают сложные (составные) и простые (уже неделимые далее на более дробные факты). Эти (элементарные) факты — или события — состоят из объектов в той или иной их связи, конфигурации. Постулируется, что объекты просты и постоянны. Это — то, что в разных группировках остается неизменным. Поэтому они выделены в качестве субстанции мира (устойчивое, сохраняющееся), — в отличие от событий. События — это возможные конфигурации объектов, т. е. подвижное, изменяющееся. Другими словами, Трактат начинается с определенной картины мира (онтологии). Но в реальном исследовании Витгенштейн шел от логики. А уж затем достроил ее (или вывел из нее) соответствующую (изоморфную ей) онтологию. Расселу понравилась эта концепция, удачно дополнившая (обосновавшая) его новую атомистическую логику соответствующей ей онтологией и эпистемологией — более удачно, чем концепция Юма, ориентированная на психологию и лишенная онтологии. Рассел с восхищением принял концепцию и дал ей название: логический атомизм. Витгенштейн не возражал против такого названия. Ведь придуманная им схема соотношения логики и реальности и в самом деле была не чем иным, как логическим вариантом атомистики — в отличие от психологического варианта Локка, Юма, Милля, для которых все формы знания выступали как комбинации чувственных “атомов” (ощущений, перцепций и др.).

При этом логика была тесно увязана с эпистемологией. Постулировалось, что логические атомы — элементарные высказывания — повествуют о событиях. Логическим комбинациям элементарных высказываний (молекулярным предложениям, по терминологии Рассела) соответствуют ситуации комплексного типа, или факты. Из “фактов” складывается “мир”. Совокупность истинных предложений дает “картину мира”. Картины мира могут быть разными, поскольку “видение мира” задается языком, и для описания одной и той же действительности можно использовать разные языки (скажем, разные “механики”). Важнейшим шагом от логической схемы к философской картине знания о мире и самого мира стало толкование элементарных высказываний как логических “картин” фактов простейшего типа (событий). В результате все высказываемое предстало как фактичное, т. е. конкретное или обобщенное (законы науки) повествование о фактах и событиях мира.

Границы языка. В “Логико-философском трактате” была представлена тщательно продуманная логическая модель “язык —логика —реальность”, проясняющая, по убеждению автора, границы информативно-познавательных возможностей постижения мира, определяемые структурой и границами языка. Высказывания, выходящие за эти границы, оказываются, согласно Витгенштейну бессмысленными. Тема осмысленного и бессмысленного главенствует в “Логико-философском трактате”. Основной замысел труда, как разъяснял автор, состоял в том, чтобы провести “границу мышления, или, скорее, не мышления, а выражения мысли”. Провести границу мышления как такового Витгенштейн считает невозможным: “Ведь для проведения границы мышления мы должны были бы обладать способностью мыслить по обе стороны этой границы (то есть иметь возможность мыслить немыслимое). Такая граница поэтому может быть проведена только в языке, а то, что лежит за ней, оказывается просто бессмыслицей”³²Витгенштейн Л. Философские работы. M., 1994. Часть I. С. 3.. От своих учителей Витгенштейн воспринял озабоченность поиском четких критериев разграничения осмысленного и бессмысленного. Решения этой серьезной проблемы он намеревался добиться с помощью новейших методов логического анализа, которые обогатил и собственными результатами. “Логика должна позаботиться о себе”, — провозгласил он. И пояснил: в ней должны быть установлены четкие логические правила, исключающие бессмыслицу, правила построения осмысленных (информативных) высказываний и распознавания псевдовысказываний, ни о чем не повествующих, но претендующих на это. Итак, весь корпус осмысленных высказываний составляют информативные повествования о фактах и событиях в мире. Они охватывают все содержание знания.

Но кроме содержания есть форма знания. Ее обеспечивает логика. Логика, по Витгенштейну, не теория, а отражение мира³³Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. 6.13 // Витгенштейн Л. Философские работы. Часть I. Далее ссылки на данное произведение даются в тексте — указанием номера соответсвующего афоризма в скобках.. Логические предложения не являются опытными, фактическими, логика предваряет всякий опыт (6.113, 5.552, 5.133). Специфической особенностью логических предложений Витгенштейн считает то, что их истинность может быть распознана по самому их символу, в то время как истинность или ложность фактических предложений невозможно установить лишь из самих этих предложений. (6.113). Логические предложения, согласно Витгенштейну, — либо тавтологии, либо противоречия. Логика обеспечивает формальный аналитический аппарат (“строительные леса”) знания, она ни о чем не информирует, не повествует. Вот почему ее предложения оказываются бессмысленными. Следует подчеркнуть, что понятие бессмысленного применяется в Трактате к предложениям, ни о чем не повествующим. Бессмысленное не означает бессмыслицы. Логические предложения, по мнению Витгенштейна, подобны математическим предложениям, представляющим собой уравнения. Они тоже считаются формальным аппаратом знания, но не содержательной (фактической) информацией о мире. В добротности своей логической проработки темы автор не сомневался, им владело чувство, что поставленная задача решена: выявлена глубинная логическая “грамматика” языка, одновременно раскрывающая, делающая как бы “прозрачным” и логический “каркас” мира (логическое пространство). Остальное обеспечивается знанием о фактах мира.

Понимание философии. Необычное толкование дал Витгенштейн предложениям философии, тоже причислив их к бессмысленным, не повествующим о фактах мира высказываниям. “Большинство предложений и вопросов, толкуемых как философские, не ложны, а бессмысленны. Вот почему на вопросы такого рода вообще невозможно давать ответы, можно лишь устанавливать их бессмысленность. Большинство предложений и вопросов коренится в нашем непонимании логики языка... И неудивительно, что самые глубокие проблемы — это, по сути, не проблемы... Вся философия — это критика языка”(4.003. 4.0031). Философские высказывания Витгенштейн толкует как концептуальные фразы, служащие целям прояснения. В “Логико-философском трактате” читаем: «Философия не является одной из наук... Цель философии — логическое прояснение мыслей. Философия — не учение, а деятельность. Философская работа по существу состоит из разъяснений. Результат философии — не “философские предложения”, а достигнутая ясность предложений. Мысли, обычно как бы туманные и расплывчатые, философия призвана делать ясными и отчетливыми» (4.111, 4.112). Эти характеристики философии Витгенштейн относит и к собственным суждениям. Он признает, что и его предложения (в Трактате) лишь “служат прояснению: тот, кто поймет меня, поднявшись с их помощью — по ним — над ними, в конечном счете признает, что они бессмысленны. (Он должен, так сказать, отбросить лестницу, после того как поднимется по ней.) Ему нужно преодолеть эти предложения, тогда он правильно увидит мир” (6.54). Такие характеристики философии не означали для Витгенштейна умаления ее роли. Этим лишь подчеркивалось, что философия не принадлежит к области фактичного. Она очень важна, но имеет совсем иную природу, чем информативное повествование о мире — как в конкретной, так и в обобщенной его форме.

Тщательно исследуя область логического разумения, знания (того, что может быть сказано), Витгенштейн сумел также выявить, сколь важную роль в философском мироуяснении играет невысказываемое — то, что может быть лишь показано, наглядно продемонстрировано. Проводя границу (в духе Канта), отделяющую знание (высказываемое), от того, “о чем невозможно говорить” и следует хранить “молчание”, философ подводил читателя к мысли: именно тут, в особой сфере человеческого Духа (ей даются имена “Мистическое”, “Невыразимое”) рождаются, живут, так или иначе решаются — вне-научным способом — чтобы потом, в ином обличье, неединожды возникнуть вновь, самые важные и потому наиболее интересные для философа проблемы. К тому, о чем невозможно говорить, философ относит и все высокое: религиозный опыт, этическое, постижение смысла жизни. Все это, по его убеждению, не подвластно словам и может быть явлено лишь делом, жизнью. Со временем стало понятно, что эти темы были главными для Витгенштейна. Хотя основное место в “Логико-философском трактате” отведено исследованию поля мысли, высказываний, знания, сам автор считал основной темой своего труда этику — то, что высказыванию не поддается, о чем приходится молчать особым, исполненным глубокого смысла, молчанием. Однако чистота и глубина этого молчания определены добротностью уяснения мира фактов, логического пространства, границ и возможностей высказывания.

Столкновение идеала и реальности. В “Логико-философском трактате” язык предстал в виде логической конструкции, вне связи с его реальной жизнью, с людьми, использующими язык, с контекстом его употребления. Неточные способы выражения мыслей в естественном языке рассматривались как несовершенные проявления внутренней логической формы языка, якобы отражающей структуру мира. Развивая идеи логического атомизма, Витгенштейн уделял особое внимание связи языка с миром — через отношение элементарных предложений к атомарным фактам и толкование первых как образов вторых. При этом ему было ясно, что никакие предложения действительного языка не являются элементарными предложениями — образами атомарных фактов. Так, в “Дневниках 1914 — 1916” пояснено, что логические атомы — это “почти невыявленные кирпичики, из которых строятся наши повседневные рассуждения”. Понятно, что атомарно-экстенсиональная логическая модель не была для него описанием реального языка. Между идеалом и реальностью предполагалась огромная дистанция. И все же Рассел и Витгенштейн считали эту модель идеальным выражением глубочайшей внутренней основы языка. Ставилась задача путем логического анализа выявить эту логическую сущность языка за ее внешними случайными проявлениями в обычном языке. То есть основа языка все же представлялась неким абсолютом, который может быть воплощен в одной идеальной логической модели. Потому казалось, что в принципе возможен окончательный анализ форм языка и единственная форма полностью проанализированного предложения, что логический анализ способен привести к “особому состоянию полной точности”. Принесла ли удовлетворение автору его филигранно выполненная работа? Пожалуй, и да и нет.

В кратком предисловии к Трактату автор записал: "... Истинность высказанных здесь мыслей представляется мне неоспоримой и завершенной. Таким образом, я считаю, что поставленные проблемы в своих существенных чертах решены окончательно”. В этих словах философа нередко слышат самонадеянность. Но это только часть его размышления, а вот его итог: “...Если я не заблуждаюсь на сей счет”, то моя работа “показывает, сколь мало дает решение этих проблем”. И это вовсе не поза, а реальный вывод о пределах компетенции философа и неоправданности его претензий на некие сверхрезультаты. Витгенштейн и в дальнейшем выскажет немало замечаний в таком же духе. Но, по-видимому, это еще и трезвая итоговая оценка возможностей логикоаналитического подхода к философии, признание того, что ожидания на сей счет у автора Трактата (вслед за Лейбницем и Расселом) были завышенными и не оправдались.

Но со временем философа покинуло чувство удовлетворения и тем, что ему удалось сделать. Витгенштейн понял: достигнутые им результаты несовершенны, и не потому, что вовсе не верны, а потому, что исследование опиралось на упрощенную, чрезмерно идеализированную “картину” мира и ее логического “образа” в языке. Тогда все силы были отданы другому, более реалистичному, прагматическому подходу, предполагающему возможность все новых и новых концептуальных прояснений и не рассчитанному на окончательный, завершенный итог полной логической ясности.

“Философские исследования”

Критика концепции Трактата. Осознав просчеты своей философии логического анализа, Витгенштейн выступил с ее решительной критикой. В стремлении к идеальному языку “мы оказываемся на скользской поверхности льда, где нет никакого трения и условия в известном смысле идеальны, но именно потому мы не можем двигаться. Мы хотим ходить: тогда нам необходимо трение. Назад на грубую почву!” — так формулировал философ отход от прежних позиций³⁴Витгенштейн Л. Философские исследования. §91 // Витгенштейн Л. Философские работы. Часть I. Далее ссылки на данное произведение даются в тексте — указанием номера соответствующего фрагмента в скобках..

Разочаровавшись в идее абсолютного, или совершенного, логического языка, Витгенштейн обращается к обычному естественному языку, к реальной речевой деятельности людей.

В “Философских исследованиях” то и дело поясняется: “Язык, употребляется в процессе обычной человеческой деятельности”, “язык — средство коммуникации” и др. Считая, что сущность языка глубоко сокрыта, мы находимся, признается философ, во власти иллюзии. Мы ошибочно полагаем, что мышление окружено ореолом кристально чистого логического порядка, который должен быть общим миру и мышлению. На деле же употребление слов “язык”, “мир”, “опыт” должно быть таким же простым, как употребление слов “стол”, “дверь”, “лампа”.

Спустившись с идеальных логических высот на грешную землю, продолжает Витгенштейн, мы сталкиваемся с такой картиной. В мире живут реальные люди. Из их разнообразной совокупной деятельности складывается социальная жизнь. Общение, взаимопонимание людей в процессе их деятельности осуществляется с помощью языка. Люди пользуются языком для достижения различных целей. В отличие от своей прежней позиции, Витгенштейн больше не считает язык обособленным и противостоящим миру его отражением. Он рассматривает его с совершенно иных позиций: как речевую коммуникацию, неразрывно связанную с конкретными целями людей в конкретных обстоятельствах, в процессах разнообразных социальных практик. Иначе говоря, язык мыслится теперь как часть самого мира, как “форма социальной жизни”.

Согласно новому взгляду Витгенштейна, язык — такая же часть нашей жизнедеятельности, как еда, ходьба и т. п. Речевые акты совершаются в реальном мире, предполагают реальные действия с реальными предметами. Признается, что необходимыми условиями коммуникации являются два взаимосвязанных процесса: понимание языка и его употребление. На первый план в “Философских исследованиях” выдвигается прагматический аспект языка, полностью исключавшийся из рассмотрения в “Логико-философском трактате”.

Акцент на употреблении языка в множестве конкретных ситуаций подчеркивает его функциональное многообразие. Нужно в корне преодолеть представление, настаивает Витгенштейн, что язык всегда функционирует одинаково и всегда служит одной и той же цели: передавать мысли о вещах. Витгенштейн теперь всячески подчеркивает чрезвычайное многообразие реальных употреблений языка: вариации значений, полифункциональность выражений, богатейшие смыслообразующие, экспрессивные и другие возможности языка.

Одной из существенных особенностей этой лингвистической философии стал отказ от единой, основополагающей логической формы языка. В “Философских исследованиях” подчеркивается многообразие употреблений “символов”, “слов”, “предложений” и отсутствие единой логической основы разнообразного мыслительно-речевого поведения людей. Принимается, что каждый вид деятельности подчиняется своей собственной “логике”.

Для установления факта языкового многообразия не требуется особой проницательности. То, что языки сложны и включают в себя многообразие видов деятельности, непосредственно очевидно. Но все это реалии жизни. А ведь большинству философов долгие века философия представлялась царством “чистой” отвлеченной мысли, высоко парящей над суетой повседневности. Витгенштейн теперь думает иначе. Ему становятся близки мотивы прагматизма, античной софистики, философии жизни. Более того, на новом витке творчества он осознает: серьезные концептуальные замешательства могут быть вызваны едва заметными различиями в употреблении выражений. Тонкие языковые дистинкции значений, смысла слов и фраз становятся для него важнейшим методом анализа.

Прагматический поворот. Что предложенная им логическая модель знания—языка искусственна и далека от практики речевого разумения, Витгенштейн понял к началу 30-х годов. Наиболее серьезным изъяном своей идеализированной модели философ считал то, что она не отражает — пусть даже схематично — принципиальных механизмов реального речевого разумения. Поэтому Витгенштейн выбирает иной, в каком-то смысле даже противоположный первому, исследовательский путь.

Теперь Витгенштейн трактует язык не как противопоставленный миру его логический “двойник”, а как набор многообразных практик или “форм жизни”. Философ разъясняет, что все привычные действия языка (приказы, вопросы, рассказы и прочие) — часть нашей естественной истории, как ходьба, еда, питье, игра (§25). Язык понимается как живое явление, бытующее лишь в действии, практике коммуникации. Подчеркивается: знаки в звуковом, письменном, печатном виде — мертвы. Но для того чтобы вдохнуть в них жизнь, вовсе не нужно всякий раз добавлять к ним нечто духовное: жизнь знаку дает его применение! Таким образом, значение знака толкуется как способ его употребления. Этот подход характеризуют как функционально-деятельный.

К изменению позиций Витгенштейна подтолкнул опыт обучения детей, тесно связавший понятия значение и обучение. Он рекомендует: размышляя над “тайной” речевых значений, постоянно задумываться над тем, при каких обстоятельствах мы научились применять слово или выражение, как учат фразам детей и как они их усваивают на деле. Философское обоснование нового подхода было найдено в прагматизме — с его вниманием к деятельности субъекта, к связи смысла предложения с действиями. Витгенштейн принял доводы прагматизма о тщетности стремлений к точному логическому выражению того, что на деле не поддается точным определениям. Он принял и тот аргумент, что теоретическое рассмотрение предмета строится на сверхупрощениях и потому несет в себе опасность догматизма, наиболее ощутимую в философии и религии. Мотивы прагматизма и критики “теоретизма” (платонизма) органично вошли в мышление позднего Витгенштейна.

При таком подходе базовыми структурами языка считаются уже не элементарные предложения, соотнесенные с “атомарными” событиями, а более или менее родственные друг другу подвижные функциональные системы языка, его практики. Витгенштейн назвал их языковыми играми. Идея языковых игр стала принципом уяснения все новых практик людей в сочетании с обслуживающими их типами языка. Понятие языковой игры, подобно всем прочим в концепции позднего Витгенштейна, не очерчено четко и определенно. Его границы “размыты”. И все-таки оно оказывается эффективным. Что же оно означает?

Языковые игры. Понятие языковых игр — ключевое в философии позднего Витгенштейна. В его основу положена аналогия между поведением людей в играх (карты, шахматы, футбол и др.) и в разных жизненных практиках — реальных действиях, в которые вплетен язык. Игры предполагают заранее выработанные комплексы правил, задающих возможные “ходы” или логику действия. Витгенштейн разъясняет: понятия игры и правил связаны тесно, но не жестко. Игра без правил — не игра; при резком, бессистемном изменении правил она парализуется. Но игра, подчиненная чрезмерно жестким правилам, — тоже не игра: игры немыслимы без неожиданных поворотов, вариаций, творчества.

Под языковыми играми понимаются модели работы языка, методики анализа его в действии. Этот новый метод анализа призван дифференцировать сложную картину применений языка, выявить, различить многообразие его “инструментов” и выполняемых функций. Это предусматривает различение типов, уровней, аспектов, смысловых вариаций в практике использования естественного языка в реальных условиях. А все это требует умения упрощать сложное, выявлять в нем элементарные образцы. “Языковые игры — это более простые способы употребления знаков, чем те, какими мы применяем знаки нашего в Высшей степени сложного повседневного языка”, — пояснял Витгенштейн³⁵Wittgenstein L. Preliminary studies for the “Philosophical investigations”, generally known as The blue and brown books. Oxford, 1964. P. 47.. Их назначение — дать ключ к пониманию более зрелых и нередко неузнаваемо видоизмененных речевых практик.

Кроме того, подчеркивается неразрывная связь корневых форм языка и жизнедеятельности: “Языковой игрой я буду называть целое, состоящее из языка и действий, в которые он вплетен”. “Игры” — образцы речевой практики, единства мысли—слова—дела, а также обстоятельств, при которых все это вместе взятое “действует", “работает”. Иногда для пояснении идеи языковой игры Витгенштейн сравнивал ее с театральным спектаклем, где в одно целое объединены “сценическая площадка”, “акты”, “действия”, “роли”, конкретные “сцены”, “слова”, “жесты” (“ходы” в игре). Со временем философ все чаще стал характеризовать языковые игры как “формы жизни”. Этим подчеркивалось: язык — это не просто “говорение” (или “письмо”) как самостоятельный процесс; он — деяние, совокупность речевых практик, неразрывно связанных с исторически сложившимися обычаями, реальными способами действия, поведения людей. Отсюда следовало, что концептуальное прояснение языка (анализ) должно принимать во внимание целостный контекст той или иной “языковой игры”.

Витгенштейн вводит принцип игр и демонстрирует “игровой” подход к анализу языка на примере совсем простых, но постепенно усложняемых игр-коммуникаций. Эти примеры Витгенштейн привел в лекциях 1933—1935 гг., и они вошли в “Коричневую книгу”³⁶. Действующие лица в игре (1) — строитель и его подручный; первый, используя лишь названия строительных элементов, выкрикивает команды: “плита”, “куб” и др., что означает: “подай плиту”, “принеси куб” и проч. Затем в игре (2) вводится новый тип инструмента — числительные. Далее (3) добавляются “собственные имена” (этот блок! та плита!). На следующей ступеньке (4) игра обретает слова и жесты, указывающие место; позже (5) в нее включаются вопросы и ответы (сколько блоков? — Десять). Уже первые пять примеров позволили Витгенштейну дать контуры идеи в общем виде. Он пояснил: системы коммуникации (1—5) мы будем называть языковыми играми. При этом указывается, что их реальным аналогом могут быть простые языки примитивных племен или способы обучения детей их родному языку. На базе исходных простых воссоздаются все более сложные формы речевой практики. Игра (6) уже включает в себя варианты вопроса о названии предмета (или цвета, числа, направления и др.). В игре (7) фигурируют таблички, соотносящие знаки с рисунками предметов. В дальнейшем к этим практикам добавляются все новые, усложненные игры. В данном случае их число было доведено здесь до 73, и это позволило доходчиво, понятно продемонстрировать игровой подход к познанию, мышлению, языку в действии. Наиболее полно идея и метод языковых игр были развернуты в главном труде позднего Витгенштейна — “Философских исследованиях”. Каково же назначение этой идеи?

Языковые игры — своеобразный аналитический метод (совокупность приемов) прояснения языка, его функций, форм работы. Он мыслится как поиск выходов из разного рода концептуальных ловушек, которыми изобилуют отвлеченные, особенно философские, размышления. Именно для этого Витгенштейн придумал свой принцип игр и наработал богатую практику его применения.

Суммарным эффектом такой работы Витгенштейн считал выявление многочисленных связей тех понятий (их традиционно называют категориями), что скрепляют, организуют все человеческое разумение, составляя его постоянно действующую, живую функциональную основу. К соотношениям таких понятий он применял образы семейного родства. В его текстах обнажены, сгруппированы целые “семейства” близких, дополняющих друг друга понятий такого рода, связанных между собой внутриязыковыми — априорными или логическими — отношениями. Причем, выявляется не их “скелет” или “анатомия”, а их действие, функции. Однако выстроить эту подвижную понятийную сетку в сколько-нибудь полном ее виде Витгештейн не надеялся, признавая, что это не в его силах.

Новое понимание “философской грамматики” развенчало прежние гордые его мечты о достижении полной ясности, но принесло в итоге гораздо большее удовлетворение. Отыскать исчерпывающие ответы на все волновавшие его вопросы Витгенштейну, разумеется, не удалось. Но мыслитель понимал меру ценности найденного им. Открытием, вкладом в философию XX в. стал разработанный им метод постановки и решения философских проблем, умение обнажить, выявить их подлинную — не иллюзорную — суть, истоки. Он не раз подчеркивал это: “Я пропагандирую один стиль мышления в противоположность другому...”; “Все, что я могу вам дать, — это метод; научить вас каким-то новым истинам не в моих силах;” “Неважно, истинны или ложны результаты, важно, что найден метод”. Свой метод Витгенштейн не просто провозгласил, он продемонстрировал его действие. Достигнутые им результаты еще не вполне осознаны во всей их глубине, новизне, проясняющей силе. В текстах нет каких-то обобщений, резюме.

Позиция Витгенштейна, заявленная еще в Трактате и не подвергшаяся существенному изменению впоследствии, такова: “Полагаю, что мое отношение к философии суммарно можно выразить так: философию по сути можно лишь творить...” Основное достижение Витгенштейна — такое его видение философии, которое делает ее чем-то большим, чем корпус знания. Ее суть — совокупность приемов, навыков уяснения, которым можно учиться и научить. Такая философия — в частности, через педагогику — способна стать ментальной практикой, включиться в саму жизнь, стать, по выражению Витгенштейна, формой жизни. Философия, по его убеждению, — не учение, не теория, а деяние.

Излагать, пересказывать философию Витгенштейна, особенно его “вторую” концепцию практически невозможно. Смысл, суть его философии в действии сильно деформируется при ее изложении. Чем более внятно воссоздаешь ее в форме учения (выявлением и приведением в систему основных ее тезисов), тем более утрачивается суть того, над чем бился, чего достиг автор. Главным для философа был творческий практикум концептуальных прояснений. А это как раз то, что, по убеждению Витгенштейна, может быть лишь содеяно и продемонстрировано — показом, сказыванию же, оформлению в учение оно не поддается. В самом деле, его “поздние” работы намеренно атеоретичны. Они полны изощренных “языковых игр” — нескончаемых вопросов, на которые не получаешь сформулированных ответов, изобилуют примерами концептуальных ловушек и множеством изобретательных методик выходов из тупиков. И именно эти, процедурные, наработки составляют главную ценность. Но такой род знания плохо поддается пересказу. Необходимо вчитаться в тексты Витгенштейна, вдуматься в их смысл.