Философия анализа

В конце XX столетия аналитическая философия представляет собой сочетание методов и подходов с теми, которые можно назвать “классическими” и которые сформировались еще в начале столетия. В этом отношении данную философию следует рассматривать как весьма прочно связанную со сложившейся традицией.

Примечательно, что именно в последние десятилетия среди философов-аналитиков наиболее часто возникали споры об истоках самой аналитической традиции и ее типических характеристик. Идет интенсивное переосмысление классического наследия — прежде всего наследия Б. Рассела, Л. Витгенштейна и Д.Э. Мура, — и уточнение его значения для современного состояния философии. Отошли в прошлое заявления о “революции в философии”, жесткие программы и широковещательные манифесты, призванные радикально переориентировать деятельность философов и организовать совместные исследования (такой характер носили, например, программы логического позитивизма, философии “обычного языка”, натурализированной эпистемологии и проч.). В центре внимания оказывается способность аналитической философии гибко и непредвзято рассматривать фундаментальные проблемы, в какой бы области научного, обыденного или философского знания они ни возникали. Несмотря на заявления отдельных англо-американских философов, в том числе и разделявших в свое время установки анализа (например, Ричарда Рорти или Николаса Решера), о “смерти аналитической философии в конце XX в.”, данное философское направление остается одним из немногих, сохранившим свой потенциал и доказавшим способность к совершенствованию. Это проявляется как в возникновении новых проблем и постановок вопросов, так и в сохранившейся тесной связи с исходными принципами, заложенными в начале века представителями классического философского анализа.

В этом плане особую актуальность для современных аналитиков представляют не только формально-методологические особенности тех или иных учений, но и их метафизические основания. “Метафизика” (представленная, разумеется, как “строгая наука”) считается одной из главных аналитических дисциплин, наряду, скажем, с эпистемологией и философией языка. Симптоматично, что вопрос о статусе и роли последних в корпусе аналитических дисциплин получил своеобразное освещение в одной из дискуссий последних десятилетий, принявшей форму прямого вопроса: философия языка или эпистемология?

Данный вопрос рассматривается в рамках более широкой проблематики — оценке классического наследия аналитической философии. Он, к примеру, обсуждается в работах оксфордского философа Майкла Даммита, автора широко известных книг о Готлобе ФрегеDummett М. Frege, Philosophy of Language. L., 1973; The Interpretation of Frege’s Philosophy. L., 1981; Frege and other Philosophers. Oxford, 1991; Frege, Philosophy of Mathematics. L., 1991..Остановимся, в частности, на его статье “Может ли аналитическая философия быть систематической и должна ли она быть таковой?” ²См: Dummett M. Truth and Other Enigmas. L., 1978.. В ней Даммит определяет аналитическую философию отнюдь не как особую школу, а как “группу школ, имеющих определенные базисные предпосылки и отличающихся друг от друга во всем остальном”³Ibid. P. 437.. Несмотря на многочесленные различия, новейшая аналитическая философия представляется ему сегодня более единой чем прежде. В качестве причины этого он называет три обстоятельства.

Во-первых, это широкое и повсеместное изучение в Великобритании и США произведений Фреге, которые кладутся в основу философского образования. Теперь многими именно немецкий логик, а не Рассел или Витгенштейн, признается зачинателем аналитической философии. Самое краткое определение аналитической философии, по Даммиту, это определение ее как постфрегеанской философии. Во-вторых, если говорить о Великобритании, то в ней еще никогда не было так сильно влияние американской ветви аналитической философии, И, наконец, в-третьих, изменился основной акцент в деятельности аналитиков. Если в течение нескольких десятилетий наиболее сильной ветвью философии в Великобритании была философия психологии, изучающая такие явления как мотивация, намерение, удовольствие и проч., то теперь ее место заняла философия языка. Последнюю рассматривают и как основу всех других дисциплин, и как наиболее плодотворный объект самостоятельного исследования. Кроме того, именно на “поле” этой дисциплины происходит сближение британской и американской школ анализа.

Раскрывая свой тезис относительно взглядов Фреге, Даммит отмечает главное достижение немецкого ученого: замену эпистемологии в качестве главной философской дисциплины “логикой”. Под последней же он понимал не только то, что традиционно обозначают данным словом, но и философию языка. Аналитики после Фреге прочно усвоили, что только с помощью анализа языка можно анализировать мышление. То есть для этого необходимо эксплицировать имплицитно усваиваемые нами правила употребления языка. Такая экспликация, согласно Даммиту, будет полной (систематической) теорией значения для языка.

Л. Витгенштейн в поздний период также отводил центральное место в своих исследованиях философии языка. Разница в позициях Фреге и Витгенштейна, по Даммиту, заключается в том, что первый считал язык, автономным, а второй подчеркивал взаимопереплетение языка и нелингвистической деятельности. Однако, отмечает он, витгенштейновские “языковые игры” в силу ряда причин не могут служить удачной моделью для систематического объяснения функционирования языка. В отличие от взглядов Фреге, взгляды Витгенштейна не станут прочным фундаментом для будущей работы в философии. Эта работа предполагает прежде всего создание формальной теории значения, которая должна объяснить функционирование языка, не оставляя без объяснения ни одно из семантических понятий, в том числе и таких знакомых как “истина” и “утверждение”. Создание строгой теории значения придаст философии языка систематический характер.

Итак, убеждает Даммит, поворотный пункт в современной (главным образом, англо-американской) философии — это осознание подлинной роли Фреге, понимание его действительного вклада в философию. “Только после Фреге был твердо установлен предмет философии, а именно, во-первых, целью философии является анализ структуры мысли; во-вторых, изучение мысли следует четко отличать от изучения психологического процесса мышления; и, наконец, наиболее правильный метод для анализа мысли заключается в анализе языка”⁴Ibid. P. 458..

Самыми известными оппонентами Даммита стали его коллеги по Оксфордскому университету Гордон Бейкер и Питер Хакер, которые до последнего времени, как правило, выступали с совместными публикациями. Они оспаривают даммитовскую оценку Фреге как зачинателя аналитической традиции и создателя современной философии языка. Даммит считают они, смотрит на Фреге сквозь “очки” второй половины XX в. Да и с историко-философской точки зрения его подход некорректен, ибо ранние произведения он рассматривает в свете поздних, а не наоборот. Что же касается тезиса о том, будто именно философия языка лежит в основе всякой философии, то с ним, на взгляд Бейкера и Хакера, не согласились бы ни Витгенштейн, ни Райл, ни Остин, ни Грайс, ни другие ведущие аналитики прошлого.

Идея о том, что мысль обладает уникальной структурой, которая внутренним образом соотносится (изоморфна) со структурой предложения, выражающего ее, была нововведением раннего Витгенштейна, а не Фреге, подчеркивают Бейкер и Хакер. Немецкий логик же считал, что одна и таже мысль может быть выражена с помощью разных предложений. Законы логики для Фреге выражают природу объективных, вневременных мыслей, а не человеческого мышления, схватываемого в законах обычной грамматики. Фрегевский платонизм несовместим с идеей (принадлежащей позднему Витгенштейну), что смысл связан с употреблением.

“Концепция значения как употребления враждебна позиции платонизма в отношении смысла” ⁵Baker G. P., Hacker P. M. S. Dummett’s Frege Through a Looking Glass Darkly // Mind. 1983. V.XCII. № 366. P. 244..

Собственное исследование Бейкера и Хакера “Фреге: логические раскопки”⁶Baker G. P., Hacker P. M. S. Frege: Logical Excavations. Oxford, 1984., помимо прочего, содержит методологические рассуждения по поводу роли историко-философского подхода в аналитической философии. Что же касается взглядов самого Фреге, то как не без юмора пишут авторы, “мы должны остерегаться считать Фреге отсутствующим коллегой, современным членом Тринити(-колледжа), находящимся в продолжительном творческом отпуске” ⁷Ibid. P. 4.. Необходимо учитывать реальные проблемы, которым были адресованы произведения мыслителя, как он сам интерпретировал свои основные понятия. Важно учитывать не только то, что знал тот или иной мыслитель прошлого, но и то, что ему было неизвестно, не следует надеяться на то, будто у великого мыслителя прошлого мы обязательно найдем ответы на вопросы, которые в настоящее время занимают нас, замечают Бейкер и Хакер.

Они подчеркивают, что математик по образованию, Фреге довольно слабо знал философию и его взгляды стимулировались в первую очередь работами логиков и математико-алгебраистов. В этом плане главными объектами критики для него были психологизм и математический формализм. Его мышление, безусловно, носит математический характер. Для него понятия столь же объективны, как и числа, в чем сказывается его догматическая приверженность платонизму. Фреге, на взгляд Бейкера и Хакера, был типичным системосозидателем, зачинателем мифологии нового пифагореизма. Три его главные идеи следующие. Во-первых, категории математики суть изначальные категории реальности. Во-вторых, исходные категории мышления являются математическими. В-третьих, язык обладает структурой, предполагающей логические функции и аргументы. “Какие же странные движения мысли в Zeitgeist внезапно трансформировали этого скромного немецкого логика в мессианскую фигуру предполагаемого возрождения философии и превратили его recherché доктрины в очевидные основания новой науки? Ответ на данный вопрос, вероятно, скажет больше о нас самих, чем о нем. Когда мы всматриваемся в произведение Фреге, мы слишком часто пропускаем его мысли, ибо нас отвлекают свои собственные размышления” ⁸Ibid. P. 25..

Сам Фреге, показывают Бейкер и Хакер, никогда и не мечтал, что философия станет представлять собой иерархию теорий, в основании которой будет лежать философия языка. Тем не менее ему был близок сциентистский подход к философии, который в последние годы снова стал популярен. Однако, в отличие от современных неофрегеанцев, он не стремился создать формальную теорию значения для естественного языка. В основе неофрегеанства, которое мифологизирует и модернизирует фигуру Фреге, лежит модель языка как исчисления.

Бейкер и Хакер в дискуссии о Фреге и истоках аналитической философии преодолевают характерное для аналитической философии резкое разделение на исследовательский подход “истории идей” и подход “истории философии”. Они не считают, что история философии должна рассматривать взгляды мыслителя прошлого лишь в связи с современной логико-семантической проблематикой, полностью абстрагируясь от историко-культурного контекста и модернизируя рассматриваемые взгляды. Наоборот, максимально точное воспроизведение этих взглядов окажется и наиболее полезным для современных исследований.

Проблема сознания в новом контексте

В конце 80-х и в 90-е годы споры по поводу философии языка и ее месте среди других аналитических дисциплин, бывшие характерной чертой аналитической философии 70 — начала 80-х годов, постепенно ослабевают. Язык все более начинает рассматриваться как средство анализа процессов сознания. В этом плане, несмотря на утверждение неофрегеанцев, на первое место выходят такие дисциплины как философия сознания и философия психологии. Позиции участников дискуссии по поводу сознания различаются достаточно резко: от откровенно сциентистских, делающих акцент на новейших исследованиях в области нейронауки и искусственного интеллекта, до чисто концептуальных исследований, продолжающих традиции райловского “логического бихевиоризма”. Некоторые из этих позиций и будут рассмотрены в данном разделе.

Новые аргумента элиминативизма

Наиболее ярким представителем нового поколения сторонников элиминативизма является американский философ Пол Черчленд (позиции элиминативизма в свое время придерживались П. Фейерабенд, Р. Рорти и У. Куайн). Характерной для Черчленда является работа «“Элиминативный материализм” и пропозиционные установки» ⁹Впервые опубликована в: The Journal of Philosophy. V.LXXVIII. № 2. 1981. Мы цитируем по изданию: The Nature of Mind / Ed. by D.M.Rosenthal. Oxford, 1991.. В ней Черчленд определяет элиминативный материализм как тезис о принципиальной неполноценности концепции психического, свойственной здравому смыслу, которая выступает ложной теорией и которую со временем полностью вытеснит нейронаука. Новая теория окажется значительно сильнее теории здравого смысла. Эмоции, субъективные качества, “сырые переживания” уже не будут для нее камнем преткновения. Правда, признает американский философ, противники нейронауки ссылаются на такие явления как интенциональность и пропозициональные установки как на нередуцируемые к нейрофизиологии феномены. Поэтому элиминативисту необходимо ответить на подобные возражения.

Черчленд подчеркивает, что для сторонников психологии здравого смысла (“народной психологии” — НП) с ее менталистским словарем семантика основных терминов не отличается от семантики теоретических терминов, в которой значение термина конституируется сетью законов. Ядро ментальных состояний составляют пропозициональные установки (“Я надеюсь, что...”, “Я верю, что...” и проч.). Как раз в этом и проявляется, на взгляд Черчленда, завуалированная близость НП к физическим теориям. Дело в том, что отношения между пропозициональными установками носят законоподобный характер. Такие законы предполагают возможность квантификации над пропозициями, подобно тому, как физические закономерности позволяют квантификацию над числовыми параметрами. В формально-логическом плане мало различаются физическая формула и формула пропозициональной установки.

На взгляд Черчленда, сходство НП с теорией очевидно и потому удивляет, что только в конце нашего столетия философы осознали это обстоятельство. Теперь классическая проблема “сознание — тело” становится проблемой соотношения онтологии одной теории (НП) с онтологией другой теории (постепенно совершенствующейся нейронауки). При этом элиминативист, подчеркивает Черчленд, пессимистически смотрит на возможность сведения одной к другой: НП будет просто заменена лучшей теорией. Причина же этого в том, что народная психология практически не развивалась с древности, а, наоборот, переживала длительный период стагнации: “В терминах Имре Лакатоша НП является загнивающей или дегенерирующей исследовательской программой, и она была таковой тысячелетия”¹⁰Ibid. " Dennett D. C. The Intentional Stance. Cambridge, 1989. P. 15.. Категории НП не смогут вписаться в структуру нейронауки. Отношение между ними — это отношение алхимии и современной химической науки. До сих пор НП удерживается за счет того, что она составляет центральную часть нашего “жизненного мира” и лежит в основе межличностного взаимодействия. Однако, утверждает Черчленд, элиминативный материализм отнюдь не исключает нормативный аспект, а считает, что следует пересмотреть роль нормативных понятий в свете зрелой нейронауки.

Американский философ описывает три возможных сценария того, что может произойти в результате элиминации НП. Во-первых, представим, что исследование структуры и активности мозга достигает такого уровня, когда будет создана новая кинематика и динамика когнитивной активности. Тогда не исключено, что значительная часть населения овладеет словарем, с помощью которого описываются состояние мозга и законы взаимодействия. После этого даже на рынках и других общественных местах использование НП будет навсегда исключено, а ее онтология — попросту уничтожена.

Во-вторых, можно представить еще более радикальный сценарий, учитывающий то обстоятельство, что люди изучат иной нежели естественный язык. Его синтаксис и семантика будут существенно отличаться от соответствующий структур естественного языка и в то же время соответствовать нашим врожденным концептуальным системам. Это значительно улучшит коммуникацию и обмен информацией между мозгами разный людей. Возникает более сильная комбинаторная грамматика элементов, формирующих новые языковые комбинации с экзотическими свойствами.

Еще более неожиданным сценарием, по Черчленду, оказывается третий. Будет возможно с помощью специальных имплантированных приборов устанавливать каналы взаимодействия между мозгами разных людей, подобно тому, как взаимодействуют полушарии одного мозга. Тогда люди научатся обмениваться информацией и координировать свое поведение с той же виртуозностью, как это делают полушария одного и того же мозга. Разговорный язык при этом может просто исчезнуть, а наши библиотеки будут содержать не книги, а записи примеров нейральной активности.

Эти, пока еще очень далекие от осуществления фантастические сценарии Черчленда призваны показать, что в принципе поможет людям заменить те формы общения, которые базируются на ментальном словаре НП, и опровергнуть точку зрения здравого смысла на сознание и психическое.

“Интенциональная позиция” Д. Деннета

Элиминативизм был критически встречен не только теми философами, которые, будучи далеки от экспериментальных исследований и подходов современной науки, считали исследование сознания чисто концептуальным, но и теми, кто владел современной научной проблематикой и стремился при этом создать материалистическую теорию сознания. К числу таких философов-ученых относится Дэниел Деннет, который сделал “сознание” одной из главных тем своего интенсивно развивающегося учения.

В противовес Черчленду он считает, что во внимание должны быть приняты интуиции НП, особенно важные в аспекте межличностной коммуникации, когда мы находимя в интенциональной позиции. Суть ее в том, что “к объекту, чье поведение вы хотите предсказать, следует относиться как к рациональному агенту со своими верованиями и желаниями и другими ментальными состояниями, проявляющими то, что Брентано и другие называют интенциональностью”¹¹. Мы приписываем людям наиболее важные желания и устремления: выживания, отсутствия боли, доступности пищи и т.д. Они постоянно придерживаются подобной стратегии, которая дает им предсказательные возможности (хотя выбор интенциональной позиции совершенно свободен). По Деннету, сами человеческие существа являются наиболее сложными интенциональными системами. Мы наделяем внутренними репрезентациями те объекты, для которых работает интенциональная стратегия.

Аналогично, продолжает Деннет, мы рассуждаем и тогда, когда перед нами стоит проблема приписывания некоторых убеждений (beliefs), скажем, термостату. Но разница в степени столь велика, что на основе знания организации простой интенциональной системы типа термостата еще нельзя сделать выводов относительно сложных систем, таких как человеческие существа. “Сегодня никто не надеется формулировать психологию будущего с помощью словаря нейропсихолога, не говоря уже о словаре физика”¹²Ibid. P. 45..

Как видим, Деннет даже не допускает возможности тех сценариев, о которых пишет Черчленд. Он согласен, однако, с тем, что НП представляет собой теорию, необходимую для объяснения и предсказания поведения людей как рациональных агентов (хотя мы далеко не всегда ведем себя рационально). “Миф” о рациональности структурирует и организует приписывание нами убеждений и желаний другим и регулирует наши собственные мысли. НП в этом отношении — идеализированная нормативная система: она предсказывает убеждения и желания, определяя то, во что мы должны верить и чего должны желать.

Деннет специально отмечает, что рациональность он отнюдь не трактует как логическую непротиворечивость. Однако, если организм оказался продуктом естественного отбора, мы можем допустить, что большинство его формирующих убеждения стратегий будут рациональными. Так, понятие рациональности получает интерпретацию в эволюционном контексте: иногда бывает рационально вести себя противоречиво. В этом смысле понятие рациональности оказывается дотеоретическим. С интенциональной позиции можно рассматривать и поведение животных.

Теорию НП, убежден Деннет, нельзя элиминировать и нечем заменить. Использование нами ее понятий ничуть не страдает от того, что мы далеко не все знаем о процессах мозга. НП — это инструменталистский метод интерпретации, “который эволюционировал, потому что он работает, и работает потому, что мы эволюционировали”. Но эту теорию следует интерпретировать в терминах философской теории интенциональных систем.

Одним из главных оппонентов Деннета в последние годы выступает Джон Сёрл. Полемика американских философов привлекает к себе все “аналитическое сообщество”. На взгляд Деннета, они сходятся в том, что считают компьютер синтаксическим устройством, но Сёрл при этом полагает, что мозг, в отличие от компьютера, является и семантическим устройством. И хотя для Сёрла теория интенциональных систем представляется бихевиористской, на самом деле, подчеркивает Деннет, она скорее является теорией “компетенции” (в смысле Н. Хомского), нежели вариантом бихевиористского “черного ящика”. Кроме того, Деннет иначе чем Сёрл, понимает интенциональность.

Общепринято, отмечает Деннет, что убеждения (верования) идентифицируются в качестве пропозициональных установок. На сегодня, как считают многие философы, это единственный способ идентификации убеждений, ибо мы еще не можем идентифицировать их нейрофизиологически. Однако наиболее перспективны в этом отношении, на взгляд Деннета, понятийные объекты, которые суть интенциональные объекты. Причем имеется разница между данной позицией и позицией феноменологии: “Традиция Брентано и Гуссерля является автофеноменологией; я же предлагаю гетерофеноменологию”¹³Ibid.. Понятийный мир — это потенциальная модель внутренних репрезентаций сознания, созданная на основе нашего настоящего диспозиционального состояния и наблюдения с позиции третьего лица (отсюда и необычный термин “гетерофеноменология”).

Деннет так описывает наилучшую объяснительную систему процессов сознания: “Во-первых, там будет наш старый, надежный друг — НП и, во-вторых, ее самосознательная абстрактная идеализация — теория интенциональной системы. Наконец, будет хорошо обоснованная теория на уровне между НП и чистой биологией — субличностная когнитивная психология”¹⁴Ibid.. Проблемы интерпретации в психологии те же, считает он, что и в биологии. Адаптационистская стратегия в биологии ищет ответы на вопрос “почему?” точно так же, как и интенционалистская стратегия в психологии. Свою позицию по вопросу об эволюции Деннет изложил в последней книге “Опасная идея Дарвина. Эволюция и значение жизни”¹⁵Dennett D. C. Darwin’s Dangerous Idea. Evolution and the Meanings of Life. N.Y., 1995., расширившей круг участников дискуссии о сознании.

“Переоткрытие сознания” Д. Сёрла

Упоминавшийся оппонент Деннета Джон Сёрл долгие годы работал над проблемами философии языка, усовершенствовав теорию речевых актов Джона Остина и вслед за Полом Грайсом применив идею интенциональности к проблеме значения. В 80-е годы он стал подчеркивать, что философия языка является ветвью философии сознания, базирующейся на биологической по своей основе врожденной интенциональности ¹⁶ (ее он часто обозначает словом с прописной буквы, дабы отличить от интенциональности как “намерения”). Новая книга Серла “Переоткрытие сознания” развивает позицию “биологического натурализма”, противостоящего материализму и дуализму в вопросе о сущности сознания и его отношении к мозгу ¹⁷Searle J. R. The Rediscovery of the Mind. Cambridge, 1992..

Что же касается конкретно позиции Деннета (явно отличающейся от позиции сторонников тождества ментального и телесного, элиминативистов и дуалистов), то ее Сёрл оценивает как инструменталистскую, в которой слова из словаря НП не обозначают никаких субъективных ментальных явлений, но выступают лишь как определенная манера говорить, служащая предсказанию рационального поведения. Та интенциональность, которую Деннет приписывает неживым предметам, не есть врожденная интенциональность биологических существ. Это лишь метафорическая, а не реальная, интенциональность — интенциональность “как если бы”. Если не различать эти два понимания интенциональности, тогда мы придем к абсурдному приписыванию интенциональности всему во вселенной, т. е. фактически к признанию всего ментальным, заявляет Сёрл.

Ментальное состояние сознания, по Сёрлу, есть биологическая (физическая) характеристика мозга. Именно те философы, рассуждает он, которые не хотели признавать данное обстоятельство, и не допускали существование сознания. «Мозг причинно обусловливает “ментальные” явления типа сознательных ментальных состояний, которые суть лишь характеристики высшего уровня мозга»¹⁸Searle J. R. Intentionality. An Essay in the Philosophy of Mind. Cambridge, 1983.. Сознание — ментальное, и потому физическое, свойство мозга в том же смысле, в каком, к примеру, жидкое состояние вещества является свойством молекулярной системы. Перефразируя Декарта, Сёрл говорит: “Я мыслящее существо, следовательно, я физическое существо”. Однако ментальным состояниям присуща при этом не сводимая ни к чему иному субъективная онтология.

Убеждения, желания и прочее, поясняет Сёрл, всегда чьи-то (даже тогда, когда их не сознают). Наши представления о бессознательных ментальных состояниях основаны на представлениях о сознательных ментальных состояниях. Правда, если сознание начинают рассматривать (подобно Деннету) с точки зрения третьего лица, его воспринимают как нечто сугубо внутреннее и реально не существующее. Дело в том, продолжает Сёрл, что онтология ментального — это, в сущности, онтология первого лица. К тому же связь ментальных состояний с данным в наблюдении поведением не является необходимой. “Говоря онтологически, поведение, функциональная роль и каузальные отношения безотносительны к существованию сознательных ментальных явлений”¹⁹Ibid. P. 69..

Материалисты, на взгляд Сёрла, противоречиво отрицают существование ментальных свойств, не отрицая при этом реальности тех феноменов, которые лежат в основе использования менталистского словаря. Но они при этом исходят из того, что допущение субъективного по своей сути сознания будет несовместимо с их материалистическим представлением о мире. Сёрл категорически не согласен с мнением Черчленда о том, будто “верования” и “желания”имеют в теории НП статус, аналогичный тому, который “флогистон” и “теплород” имели когда-то в физике. Дело, в том, что верования и желания отнюдь не были постулированы как элементы особой теории, но их просто воспринимали как часть нашей ментальной жизни.

Тем не менее Сёрл ставит своей задачей локализовать сознание в рамках “научной” концепции мира. Это, считает он, такой же биологический феномен как языковая способность. Сознание причинно обусловлено нейробиологическими процессами, возникавшими эволюционным путем. Оно дало людям немало преимуществ типа большей гибкости, чувствительности и креативности. Однако привычная нам дуалистическая лексика до сих пор не позволяет считать, что ментальный характер сознания позволяет ему быть при этом “физическим” свойством. Если бы мы обладали полной информацией о деятельности мозга, мы могли бы знать, что некоторое нейрохимическое состояние мозга означает определенное состояние сознания.

Но от других естественных феноменов сознание в концепции Сёрла отличает субъективность — субъективность в онтологическом, а не эпистемологическом смысле. Он доказывает, что в отношении сознательной субъективности нельзя использовать общераспространенную модель “наблюдающий — наблюдаемое”. Речь идет о нередуциремой онтологии первого лица. Самая совершенная наука о мозге не приведет к онтологической редукции сознания вроде того, как современная наука может редуцировать тепло, твердость, цвет или звук к атомно-молекулярным процессам. “Итак, почему же мы считаем тепло редуцируемым, а боль нет? Ответ заключается в том, что то, что интересует нас в отношении тепла, есть не субъективное проявление, а обусловливающие физические причины”²⁰Ibid. P. 120.. В случае с сознанием явление и есть сама реальность.

Сёрл отмечает обстоятельство, которое он, по его словам, до поры до времени оставлял в стороне: систематическая теория интенциональности требует объяснения феномена сознания. Подобное объяснение в целом должно учитывать такие черты как темпоральность, социальность, единство, интенциональность, субъективность и структурированность сознания. Однако в последние годы, сокрушается Сёрл, делались попытки совершенно отделить сознание от интенциональности (не только в философии, но и в лингвистике, и в когнитивной науке). Дело в том, что многие хотят создать теорию психического (mind), не затрагивая такой труднообъяснимый феномен как сознание. Отсюда и желание рассматривать интенциональность исключительно “объективно”, вне связи с субъективным сознанием, с позиции третьего лица.

Сёрл подчеркивает, что интенциональные феномены типа значений, понимания, интерпретаций, убеждений, желаний и прочих имеют место в пределах фоновых способностей (background capacities), которые сами не являются интенциональными. Таким образом, интенциональные состояния функционируют не автономно, а в рамках некоторой сети других состояний. Но даже подобная сеть невозможна без поддержки фоновых способностей, о которых так много писал поздний Витгенштейн. Среди таких способностей есть способности, порождающие другие состояния сознания. Это биологические и культурные факты относительно человеческих существ.

Если ранее с помощью своего знаменитого мысленного эксперимента “Китайской комнаты” Сёрл стремился показать, что семантика не является внутренне присущей синтаксису в случае имитации некоторой интеллектуальной деятельности (знания китайского языка), то теперь он подчеркивает, что синтаксис не присущ “физике”. Таким образом, проблематична даже синтаксическая характеристика материальной стороны компьютерного устройства (hardware). “Будучи примененной к вычислительной модели в целом, характеристика некоторого процесса как вычислительного является характеристикой физической модели извне. А идентификация такого процесса как вычислительного не означает идентификацию некоторой внутренне присущей “физике” черты. Это является, в сущности, зависимой от наблюдателя характеристикой²¹Ibid. Р. 210-211..

Мозг, пишет Сёрл, представляет собой чисто физический механизм. Наличие “вычислительных процессов в мозге можно будет заподозрить только в том случае, если признать в нем Присутствие гомункулуса. Ошибочно полагать, будто мозг, подобно компьютерам, перерабатывает информацию. Утверждая это, теряют связь с биологической реальностью интенциональности. Рассуждая о внутренних ментальных феноменах, когнитивисты базируются на додарвиновской концепции функционирования мозга и антроморфизируют его. Как и любой другой орган, мозг обладает определенным функциональным уровнем (или уровнями), который, конечно, можно описывать как “переработку информации”. Но подлинно специфической чертой мозга является его способность вызывать сознательные мысли, действия, воспоминания и проч. Для понимания этой способности необходимо выявить социальный характер психики, что Сёрл, по его словам, и собирается делать в дальнейшем.

Концептуальный анализ сознания Э. Кенни

Спустя сорок лет после опубликования книги Гилберта Райла “Понятие сознания” в Великобритании вышла книга Энтони Кенни “Метафизики сознания”, оглавление которой в основном повторяет оглавление книги Райла²²Кеппу A. The Metaphysics of Mind. Oxford, 1992.. Сделал это автор новой книги не случайно. Ее содержание наглядно показывает, что и в новейшей аналитической философии сохранились сторонники концептуального подхода к проблеме сознания. Как и в свое время Райл, Кенни считает наследие Декарта главным препятствием к адекватному пониманию сознания и психики, в особенности если учитывать широкое распространение в последние годы неокартезианства (в частности, после “менталистской революции” Хомского в 70-е годы). До сих пор многие философы и психологи отождествляют сферу психического с сознанием (consciousness), данным нам в интроспекции. Декартова теория сознания намного пережила его теорию материи.

Английский философ подчеркивает, что написал свою книгу с позиции аналитической философии, а его метод был лингвистическим. Это, однако, не исключает опору в ряде случаев на понятия и идеи более ранних течений в философии, например на средневековый аристотелизм²³Ibid. P. IX..

Кенни напоминает, что главную оппозицию картезианскому дуализму в XX в. составил бихевиоризм. К счастью, в современной философии имеется альтернатива этим крайним позициям: такую альтернативу представил поздний Витгенштейн. В отличие от бихевиористов он считал, что ментальные состояния не сводимы к их телесному выражению; в отличие от дуалистов он не считал, что эти состояния совершенно отделимы от телесного выражения. Внешнее выражение некоторого ментального процесса служит критерием этого процесса, а не его причиной. То есть необходимой чертой понятия ментального процесса оказывается то, что он должен определенным образом проявляться. Критерии, по Витгенштейну, следует отличать от симптомов. Так, некоторые нейтральные события или состояния в мозгу могут быть симптомами ментальных состояний, но не могут быть критериями, как некоторые виды поведения человека. Например, рассуждает Кенни, не исключено, что в один прекрасный день те или иные мозговые процессы конкретного человека можно будет рассматривать как эмпирическое свидетельство знания этим человеком английского языка, но готовность человека воспользоваться своим английским является не просто симптомом, а необходимым концептуальным критерием знания им английского.

Менталистские понятия (желание, верование, намерение, мотив, повод и др.) не могут быть поняты вне их роли в объяснении и разумном представлении поведения других людей. “Само сознание может быть определено как способность к поведению сложного и символического вида, которое конституируют лингвистические, социальные, моральные, экономические, научные, культурные и другие характеристики активности человеческих существ в обществе” ²⁴Ibid. P. 7.. В этом первичном смысле сознание (mind) есть способность (т. е. предрасположенность) овладевать интеллектуальными навыками, например умением говорить.. Сознание является как волевой, так и когнитивной способностью, констатирует Кенни.

Интеллект, продолжает английский философ, есть способность исключительно человеческих существ подводить данные чувственного опыта под универсальные понятия и высказывать о них объективные суждения. Это способность обладать теми состояниями сознания, которые проявляют сложную интенциональность, получающую выражение в артикулированном языке. Знаки и жесты становятся символами благодаря нашему участию в правилосообразной активности языка в процессе взаимодействия с другими людьми.

Поскольку сознание — это совокупность способностей, то ему нельзя найти определенное местонахождение в теле, например в мозге, указывает Кенни. Подчеркивание того, что сознание не является физическим объектом, не есть дань спиритуализму и признание картезианского “призрачного духа” (понятие, введенное Райлом. — А.Г.). Наше поведение — поведение всего тела. Связь сознания и поведения есть то, в чем проявляется ментальность. Концептуальная (необходимая, критериальная) связь между мозгом и сознанием — не необходимая, открываемая в эмпирическом исследовании.

Способности, как и другие диспозициональные свойства, предупреждает Кенни, не следует гипостазировать, превращать в подобие субстанций. Структура сознания формируется отношениями между способностями. Его главные способности — это способность суждения, волевая способность и интеллект, или способность понимания. С помощью интеллекта мы схватываем значение слов и предложений, которые мы применяем в суждении и волении. Понятие “диспозиция” обозначает середину пути между способностью и самим действием, между чистой потенциальностью и полной актуальностью, если использовать эти схоластические термины.

В основе многих философских теорий человеческой самости, пишет Кенни, лежит грамматическая ошибка — неверное понимание рефлексивного английского местоимения “self”. Очень трудно дать объяснение логики употребления этого слова (как и слова “я”). Оно не является указывающим выражением, как это зачастую представляется.

А вот картезианское “эго”, утверждает английский философ, берет начало из смешения способности интеллекта с воображением. Отождествляя себя с содержанием своего сознания (которое на языке схоластов называется “фантасмами”), Декарт отождествлял себя со своим воображением, а не интеллектом. «“Самость” философов была изобретена отчасти для того чтобы быть носителем или наблюдателем этих секретных мыслей и страстей. Самопознание в соответствии с философией самости служит для контроля этой внутренней жизни» ²⁵Ibid. P. 95..

В конце книги Кенни, как и Райл, рассматривает логику употребления понятия “знание”. Знание, пишет он, есть способнось особого рода, а не состояние. Не всякое знание проявляется в поведении. Зная что либо, мы способны разнообразными путями модифицировать наше поведение в соответствие с поставленными целями. Обладание знанием категориально отличается от понятия “хранение информации” (в смысле теории коммуникации). Структура может хранить некоторую информацию, не имея никакого знания. Содержать информацию — значит быть в определенном состоянии, но не обладать диспозициональным свойством.

Кенни в целом удалось сохранить и подкрепить антисциентистскую установку Райла на разработку “логической географии” наших знаний о психических процессах. Он убежден, что именно концептуальный анализ того, как мы употребляем слова ментального словаря, способствует преодолению всевозможных заблуждений и недоразумений, которые появились в последние годы в связи с бурным развитием ряда научных дисциплин, связанных с объяснением процессов знания, понимания, памяти, принятия рациональных решений, моделирования интеллектуальной деятельности и проч. Причем это отнюдь не делает устаревшей длящуюся многие десятилетия полемику англоязычных философов с Декартовой моделью сознания и ее современными интерпретациями.

Философский анализ и метафизика

Позитивное отношение к метафизической проблематике, сложившееся в аналитической философии еще в конце 50-х годов, продолжает оставаться характерным и для философии наших дней, о чем свидетельствуют хотя бы приведенные выше споры о сознании. Один из пионеров реабилитации метафизики Питер Стросон в последней книге “Анализ и метафизика” ²⁶Strawsin P. F. Analysis and Metaphysics. An Introduction to Philosophy. Oxford, 1992. обобщает идеи, высказанные им в предыдущих произведениях и долее четко формулирует свою линию в рамках общего аналитического подхода. Он исходит из того, что философ-аналитик занимается собственно концептуальным анализом и не предлагает принципиально нового видения проблем, как это делали ведущие континентальные философы на протяжении XX в. Правда, отмечает Стросон, сложился и другой образ — аналитика как “терапевта", якобы лечащего различные интеллектуальные заболевания. Но это односторонний подход, не реализующий главную цель философского анализа. Ведь неполадки возникают лишь тогда, когда понятия отрываются от их действительного употребления. “Философ стремится разработать систематическое объяснение общей концептуальной структуры, которой, как показывает наша повседневная практика, мы неявно и бессознательно владеем” ²⁷Ibid. P. 7.. Таким образом, задача аналитика, как ее понимает Стросон, прежде всего конструктивна, а не разрушительна.

Подобно тому, как ранее Стросон отверг редукционную версию философского натурализма²⁸Strawsin P. F. Scepticism and Naturalism: Some Varieties. N.Y., 1985., он в “Анализе и метафизике” критически рассмотрел редукционную (атомистическую) модель анализа, до сих пор популярную среди англо-американских философов. Такая модель предполагает разложение чего-то сложного на элементарные составляющие и показ того, как эти элементы относятся к целому. Более же плодотворна, на взгляд английского философа, связующая (connective) модель анализа: она прослеживает связи в системе, а не сводит сложное к простому.

Постижение значения теоретических понятий наук, указывает Стросон, предполагает владение дотеоретическими понятиями обыденной жизни, имеющими диспозициональный характер. “Отсюда наши понятия типов индивидуальных вещей, или субстанций, суть понятия с характерными диспозициями к действию или реагированию определенным образом при определенных видах обстоятельств”²⁹Strawsin P. F. Analysis and Metaphysics. P. 121.. Структура, конституирующая каркас обыденного мышления и речи, состоит из общих, всепроникающих и несводимых к чему-то другому понятий-типов. То есть имеются такие структурные черты нашего опыта, которые существенно необходимы для понимания содержания этого опыта. Три плана описания базисной структуры будут включать общую теорию бытия (онтологию), общую теорию познания (эпистемологию) и общую теорию предложения, т. е. того, что может быть истинным или ложным (логика).

В эпистемологии, по Стросону, главный вопрос звучит так: как употребляющий понятия человек формирует свои убеждения относительно реальности? Базисное понятие истины служит связующим звеном между теорией познания и теорией лингвистического значения. Другое важное связующее звено — понятие понимания предложений, т. е. схватывания их “истинностных условий” (ситуаций, при которых они либо истинны, либо ложны).

Есть и множество онтологических вопросов, которые имеют отношение к основополагающим логическим понятиям. Так, согласно Стросону, первейшая цель аналитического исследования — связать понятия пространственности и временности с логическим понятием индивидуального объекта. Подобная связь — базисная черта нашей врожденной концептуальной структуры, Начиная со своих ранних произведений, английский философ подчеркивает, что пространственно-временные объекты (“партикулярности”) являются в своей основе исходными объектами референции или субъектами предикации. Использующий понятия человек всегда осознает себя в мире в определенной точке пространства и в какой-то момент времени. Понятие о таком пространственно-временном опыте и есть, согласно Стросону, наиболее общая форма понятия чувственного восприятия.

Наш перцептуальный опыт насыщен понятиями, употребляемыми в суждениях об объективном мире³⁰Ibid. P. 62.. Одни и те же понятия необходимы для описания как опыта, так и внешнего мира. Концептуальная схема служит основой для приписывания пространственно-временным объектам (телам) чувственных качеств. Фундаментальный характер этих “индивидов” отражен в языке, ибо они являются исходными референтами существительных и производных от них фраз.

В психике любого рационального существа, полагает Стросон, связаны элементы верования, оценки (или желания) и интенционального действия. Обучение людей природе вещей в процессе опыта — это обучение возможности действовать с вещами. Связь когнитивного, концептуального и поведенческого обязательно имеет место в том или ином социальном контексте. Складывание у каждого из нас совокупности верований или индивидуальной картины мира есть результат нашей открытости и взаимодействия с миром, включающего и те “инструкции”, которые мы получаем от других членов сообщества в процессе жизнедеятельности.

Стросон делает достаточно радикальный для аналитиков вывод, заявляя, что британская эмпиристская традиция в философии, основанная на установках редукционизма, “атомизма” и феноменализма (теории “чистого опыта”, “чувственных данных”, “перцептов” и проч.) ошибочна. При этом он отвергает две крайние формы философствования: интернализм (классический эмпиризм) он называет “ментализм без поводьев”, а экстернализм — “физикализмом без поводьев”. Философия, по его мнению, должна опираться на понятие базисных индивидов, которым можно приписывать как материальные (М-предикаты), так и личностные предикаты (Р-предикаты).

В целом позиция Стросона в настоящее время складывается из следующих составляющих. Во-первых, речь ведется о наличии у людей врожденной концептуальной схемы, структурирующей весь наш опыт. При этом английского философа не интересуют вопросы, связанные с генезисом этой схемы или с ее физиологическим механизмом, которые он передает психологам и психофизиологам. Такая схема есть то, что делает возможным наш опыт (вариант кантианской трансцендентальной аргументации). Во-вторых, главными понятиями схемы являются базисные понятия материальных тел и личностей, с необходимостью находящихся в пространственно-временном измерении и служащих основой идентификации нами объектов разного рода и языковой референции. В-третьих, (квази) априористский и иннативистский подход сочетается у Стросона со стремлением учитывать деятельностную сторону бытия людей, их включенность в правилосообразную практику того или иного сообщества, коммуникативно-интенциональные аспекты языка, придающие нашим словам и предложениям значение. В плане понимания различных сторон человеческой культуры и ее продуктов это открывает перспективу объяснения путей воплощения в культуре как ее универсальных и неизменных характеристик, так и конкретных проявлений культурных универсалий в рамках тех или иных “жизненных форм”. Именно в таком плане можно говорить о связи последних вариантов стросоновской концепции философского анализа с более широкими вопросами культуры и мировоззрения.

Философский анализ: классика и современность

Американский философ Берри Страуд в своих работах показывает, что в конце XX в. аналитическая философия в метафизических вопросах в основном возвращается к истокам. “Я полагаю — пишет Страуд, — что аналитическая философия сегодня во многих важных отношениях ближе к своим корням в первом десятилетии (или около того) нашего столетия, чем она была тридцать, сорок или даже пятьдесят лет назад”³¹. Сейчас уместно вспомнить, отмечает он, что Рассел, несмотря на в целом критическое отношение к традиционной метафизике, не отказывался от полного объяснения мира и достижения “изначальной метафизической истины”. Анализ в его понимании означал открытие реальной логической формы вещей или же вскрытие формы фактов, которые делают истинными наши утверждения. Философия в таком понимании тесно связана с наукой или во всяком случае трудно отличима от нее. Теперь философия, считает Страуд, разделяет подобное понимание. Но эта связь была восстановлена относительно недавно. Периоды господства идей Витгенштейна, логического позитивизма и лингвистической философии ослабили связь философии и науки.

Новейшая аналитическая философия, заявляет Страуд, безоговорочно является метафизической. Она уже не пытается избегать онтологических утверждений того, в чем мы убеждены. Современные философы последовательно противостоят пустой, чисто формальной философии. Для таких философов как, например, Уиллард Куайн смысл, интенсионал и пропозициональные установки всех видов уже не составляют часть реальности, они, по его словам, не являются научно респектабельными. Даже те, кто не согласен с Куайном во многих вопросах, придерживаются расселовского изначального проекта. Сейчас поиск реальной формы за искусственными грамматическими структурами ограничен потребностями научной теории. Многое зависит от теории, которая лучше всего представляет и объясняет значения произносимых говорящими предложений. «Метафизикой, — свидетельствует Страуд, — снова со всей силой занимаются. Для Рассела искомой наукой была логика. Он осуществлял эксплицитные редукции, адекватность которых была лишь вопросом логики. Нынешние “аналитические” философы ищут такую общую теорию языка, которая наилучшим образом объяснит понимание нами всего, что мы говорим и думаем о мире в науке и за ее пределами».